Сергей Кургинян, политолог:

Существует некая общая установка, это касается армии, милиции и чего угодно. Расследованы советские системы, советские институты, советские принципы построения общества. Общество уже другое, а советская система построения этого общества не срабатывает. Ее нужно заменить на какую-то другую, но мы не знаем, какую. Возможно, на более близкую к западной или к чему-то, что представляется эффективным. На самом деле, это все правильно и неправильно. Конечно, Академия наук СССР существовала в пределах СССР и что-то там делала.

Поразительно, что иногда люди, говорящие о том, что нужно все реформировать в МВД, одновременно говорят о том, что нужно воссоздать народные дружины. Я не понимаю. Народные дружины – это классический слепок советского общества. Если мы их сейчас воссоздадим, то что это будет? Криминальные банды или что-то еще? В каком обществе мы осуществляем реформы? Почему все эти институты МВД и прочие не работают? Дело в том, что они неправильно построены, или в том, что общество оказывает на них такое давление, что они не выдерживают? И что тогда? Смысл же заключается в том, что в этой новой системе будет существовать старая, и милиционер не изменится, даже если вы его назовете полицейским и заставите выучить сто английских слов.

Люди объединены в группы и представляют собой общество, и самое чудовищное в технократах – это то, что они не понимают, что общество очень сложно устроено, они не хотят соотносить свои действия с обществом. Они не спрашивают, каково общество. Вопросы эти уже табуированные. Если мы встаем с колен и у нас наконец-то построено здоровое общество после совка, то мы живем в здоровом обществе, а значит, должны менять институты. Если у нас регресс, то зачем менять институты? Нужно регресс менять.

Вопросы безумно сложные. Технократы этого не понимают. Технократы – это не только люди с научно-техническим образованием, это еще и функциональные управленцы. Кто-нибудь из них попробовал бы глубоко реформировать свою корпорацию, например, Газпром или Лукойл? Нет. А МВД можно. Это живая система, построенная по определенным законам. Она по этим законам построена и  как-то работает. Если ее начать курочить, то она перестанет работать вообще или восстановится в искаженном виде, причем на это придется затратить, как мне говорили друзья, от десяти до двадцати миллиардов долларов. Просто вбухать в то, чтобы это преобразовать. Будет ли лучше от этого? Я приведу пример. Советская армия и советская милиция, копировавшая дореволюционные образцы, которые формировались в результате дискуссии Милютина и Веретинского, копировали западные образцы, поэтому нельзя говорить, что Советская армия – это выпадение из истории.

Она была построена так, что вокруг ядра, которое связано с людьми, которые должны умирать, – с солдатами и офицерами, собственно в армии находилась военная медицина, военные инженерные системы, они составляли прочную битву, кочан капусты, где кочерыжкой было это, а листьями – все остальное.

Они говорят: «Отделим листья, сформируем из них новую полуштатскую систему, оставим ядро само по себе, а листья – сами по себе и построим некую связь, коммерческую или какую-то еще».  Это слова людей, которые, во-первых, несистемщики, во-вторых, не имеют никакого опыта работы с сложными социальными системами, пренебрегают этим опытом и, в-третьих, потрясающе неконсервативные, то есть они не понимают и не ценят достигнутого. Как говорил Серго Закариадзе в фильме «Отец солдата»: «Ты этот виноград не растил, ты его не резал, ты его только кушать любил». Вот это понимание, что все должно быть преподнесено на блюдечке с голубой каемочкой, очень странное.

Как только вы освободите все эти листья и сформируете из них одну систему, а из кочерыжки – другую, то умрет кочерыжка, умрут листья и никакой связи между ними, кроме блатных, не будет. Все рухнет, все три составляющие: кочерыжка, листья и это. Оно начнет оправляться от травмы, то есть становиться резко больнее, резко преступнее, резко травмированнее. Мы не можем отказаться от транспортной милиции, а как только начнем отказываться, произойдет такое, что даже не снилось, произойдет такой скачкообразный рост преступности. Система плохая, но если начать ее менять, то она станет ужасной.

Что происходит? Вот эти ребята в формах – это какой-то специально выведенный сорт зверей? Почему они такие плохие? Я у них спрашиваю: «Это же ваши дети, ваши внуки, у вас, наверное, есть приятели, почему вы так к ним относитесь? Чем они так плохи? Что, все из какого-то интерната для дегенератов или из каких-то специальных садистских колледжей?» Не в этом же дело. Дело в том, что общество криминальное. Государство криминальное. Это не значит, что нет порядочных людей. Оно действует, как криминальная система. Мы это видим каждый день. Все равно оно будет такое. Милиция – это ближайшая точка соприкосновения с криминально доминирующей сферой. Если вы работаете с чумой и эта чума господствует везде, то вы первым ею заражаетесь. Можно с ней не работать. Так вопрос заключается в том, чтобы надеть респираторы, и в том, чтобы чумы стало поменьше, а не в этих ребятах в форме. Ребята как ребята, а от того, что они будут с гражданки идти, а не с учебных заведений, они не станут лучше. Все это разработано, в лучшем случае, руками администраторов, а в худшем – руками коррумпированных лиц. Для которых любая реформа – это бабки, а эти двадцать миллиардов будут пущены в распил.

Можно надеяться, что это кончится ничем. Хуже будет, если это кончится травмой, и совсем страшно, если это реализуется. Потому что когда это реализуется, то распадутся все три элемента. Это касается всего. Армия либо оправится, либо не оправится от реформы, и ничего другого не будет. Во всем этом отсутствует системный целевой подход, но вы начинаете реформировать, вы предложили эту реформу. Создайте пять альтернативных экспертных групп. Пусть они выскажутся. Выслушайте их, что же вы слушаете одного чиновника и три системы, но так же нельзя. Послушайте голос консерваторов, либералов, прежде всего профессионалов.

У нас все чаще готовы выйти на улицу и орать что-нибудь матерное, оттого что может быть плохо. У нас не хватает интеллектуальной смелости обсудить все это? Парламентские партии не работают, не потому что выводят людей на улицу, а потому что не проводят парламентских дискуссий настоящих, интеллектуальных, альтернативных. Весело воровать и так скучно работать. Мозги уже заплыли, повернуты на другое. Кого интересует это МВД? Они разгромили отделы по борьбе с преступностью просто одним шагом. И что? Стало меньше преступности? В этом смысл заключается, что если проводить реформы, то совершенно иначе, совершенно на другой основе, или надо остановиться и понять, что совершенно не в этих ведомствах дело, не в структуре, а в барышнях, заселяющих эти «публичные дома». Они могут оказаться не теми в окружающей среде, которую, если не сменить, то она съест любые ведомства, превратит их в большие прилично организованные банды, потому что чем солдат спецподразделения отличается от бандита? И те и другие стреляют, и тех и других учили вскрывать сейфы или что-нибудь еще. И тех и других учили уходить от преследования  и служения (слежения??). Солдат служит, а бандит ворует.

Если убрать идею служения, то любое профессиональное подразделение, занимающееся сходными делами с криминальным авторитетом, превращается в самую опасную банду. Только орать и тыкать глазами по поводу того, что это банда – бессмысленно. Нужно восстановить идею служения, а если ее не восстановишь, то можно сливать воду. Страна, лишенная идеи служения и всего, что из нее вытекает, обречена. Ее съедят, не оставят ни кусочка мяса. Это будут просто косточки.

Левая партия без левых

Борис Кагарлицкий, социолог, директор Института глобализации и социальных движений:

Если говорить о левых в Европе сейчас, включая Россию как часть как будто бы Европы, то совершенно понятны две вещи. Первая. С одной стороны, общественное мнение все-таки сдвигается скорее влево, и хотя все постоянно говорят, что при отсутствии внятной политической альтернативы совершенно очевидно, что именно левые завладеют массами, потому что это могут быть националисты, крайне правые, расистские, еще какие-то силы. Тем не менее, опросы показывают, что тенденция на уровне общественности, на уровне массового сознания доминирует и постепенно набирает вес, хотя есть весьма показательные исключения.

Посмотрим на то, что происходит в Австрии. Страна с сильными левыми традициями, хотя на фоне полного банкротства левого движения – социал-демократического и более радикального, выигрывают ультраправые, выигрывают фактически фашисты. Понятно, что эта ультраправая национал-радикальная альтернатива в большинстве европейских обществ существует, она сейчас не востребована так, как могла бы быть востребована с точки зрения идеологов этой программы, этой позиции, но, тем не менее, неприятные звоночки есть. Еще один пример – это успех английских крайне правых на выборах в европейский парламент.

Британская национальная партия провела двух человек в европейский парламент. Весьма по-британски продемонстрировала респектабельный, джентльменский, политкорректный фашизм. Когда господин Гриффин, лидер британских националистов, выступает, он все время подчеркивает: «Мы отстаиваем интересы коренных британцев, это не имеет никакого отношения к расе». «Но как же? Вы же хотите выселить негров, индусов?» – говорят им. Он отвечает: «Да, но мы поляков тоже хотим выселить. Какой тут расизм? Полная политкорректность». Вот новый облик расизма, облик фашизма в Европе, может быть, более благопристойный, но последствия могут быть не менее страшными, чем раньше. Проблемы, конечно, с левыми, потому что объективно у левых более хорошие условия сейчас для работы с общественным мнением.

Проблема в самих левых – они не готовы, не способны сейчас работать и, что самое ужасное, очень не хотят учиться, потому что работать с массами – это значит по-другому действовать, говорить по-другому, по-другому думать, по-другому организовываться, проводить другие акции. Что мы имеем? Полностью дискредитировавшие себя  старые партии, которые ни на что не способны, а с другой стороны – масса сектантских групп, которые могут выкрикивать лозунги, проводить пикеты по пять человек. Да, в этом смысле российская ситуация отличается от европейской, но я бы сказал, что она представляет своего рода карикатуру на европейскую ситуацию, то есть все те же проблемы, но возведенные не в квадрат, а в десятую–двадцатую степень, хотя в основе проблемы те же. С другой стороны, может быть из-за того, что в России эти проблемы настолько остры и чудовищно очевидны, ситуация не так уж плоха.

То количество людей, которые думают, которые анализируют то, что происходит вокруг, они гораздо легче способны понять, что нужно меняться и менять отношение к жизни, действительности, политике, чем это происходит в какой-то стране, той же Франции, где в общем-то все не так катастрофично. Поэтому, мне кажется, что у российских левых перспектива есть. Во-первых, если они начнут понимать, что им нужно иметь дело с реальными социальными движениями, причем не только с теми, которые им идеологически близки. То же движение автомобилистов, которое протестовало по поводу ввозных пошлин, – с ним большинство левых не захотело иметь ничего общего, потому что оно мелкобуржуазное, люди там не те. Вот если бы пролетарии под красными знаменами – то тут другое дело. Надо понимать, что реальность не так устроена, как хочется. Нужно иметь дело с реальными социальными движениями и быть способными к диалогу, к открытости и уступкам, к широким социальным блокам, которые не могут быть созданы иначе, чем путем уступок. Нужно быть реалистами не в том смысле, чтобы требовать невозможного, но нужно иметь способность предлагать конкретные решения для конкретных проблем, вокруг них строить социальные блоки, политические коалиции. В этом смысле нужно понимать, кто является потенциальным партнером, а кто – нет.

Сейчас есть поразительная вещь, когда значительная часть ультралевых блокируется и с либералами, и с националистами в любых комбинациях, только чтобы против власти. Понятно, что они выступают против власти как оппозиция, но те партнеры, с которыми они блокируются, делают невозможным их развитие как левого движения. В итоге тупик. В итоге они дискредитируют себя, дискредитируют свои идеи и не находят массовой поддержки. И находят ее, но не там, где они нашли бы свою социальную базу, то есть они становятся зависимы от своих партнеров. Наконец, третий момент – это то, что у нас есть две официальные партии, которые вроде бы числятся левыми, но которые не являются таковыми и которые в значительной мере блокируют перспективу.

С КПРФ все более-менее понятно, потому что это партия, у которой стоят консервативные националисты и клерикалы, мечтающие о том, чтобы все ходили в храм и крестились правильно и правильно ставили подсвечники, но, с другой стороны, есть «Справедливая Россия», которая пыталась представить себя как современную, передовую левую партию, но по типу социал-демократов.

Что такое «Справедливая Россия»? Это попытка сделать левую партию без левых людей и левых идей. То есть существует эта ниша. Есть какое-то количество людей таких взглядов, какие-то социальные недовольства, какие-то проблемы. «Ниша объективно существует. Мы назначим людей заниматься этой нишей. Мы назначили людей, а они ничего не могут», – так рассуждают политтехнологи. Все потому, что эти люди сами не из этой ниши, они к этой нише не имеют никакого отношения. Когда они начинают говорить, то все думают: «Лучше бы не надо». Потом они понимают, что что-то не так, привлекают нескольких левых, реально левых, людей, у которых есть безусловно определенные достижения, биография и говорят: «Подскажите, что правильно сказать».

Они начинают говорить, но, так как они приходят не как представители своих движений, своей социальной среды, а как своего рода приглашенные эксперты, консультанты, которые помогут нелевым правильно изобразить левых, то получается неубедительно. Наоборот, сами эти люди теряют авторитет в своей среде, сами от нее отрываются и их воспринимают уже как существо враждебное. Я думаю, что если политическая реформа в России будет продолжаться, если она начнется всерьез, а не будет только на уровне разговоров, то, вполне возможно, пространство откроется для появления новой левой партии, и тогда мы посмотрим, что будет происходить. Но даже если это пространство властью будет открыто, то сами левые будут в состоянии этим качественно воспользоваться, и тогда уже нужно начать с себя, нужно начать думать, что плохо с левым движением, как нам реализовать самих себя, свое движение, чтобы оно было на что-то годно и использовало те возможности, которые перед ним открываются.