СМИ КАК ОРГАН ОБЩЕСТВЕННОЙ ЦЕНЗУРЫ

Коренная функция СМИ – устранять многообразие мнений.

Если бы не СМИ, количество частных картин мира равнялось бы количеству домохозяйств. Образовалась бы такая анархия, при которой Бакунина непременно побили бы камнями за тоталитаризм.

Естественная тяга людей друг к другу выражается в тяготении к общим идеям, СМИ создают из этого тяготения социальную гравитацию, в которой человек может понять, где верх, где низ. Самое важное – понять это одинаково со многими другими. Не то, ежели у каждого будет своя гравитация, систему разорвет.

Журналистика ампутирует и тут же протезирует такие важнейшие органы судьбы, как, например, ответственный личный выбор. В результате результаты выборов оказываются куда более согласованными между собой, чем без журналистики. И общество становится возможным.

Поэтому СМИ – это средства массовой инкубации, которые выращивают в головах одинаковые картины мира.

Для выполнения своей задачи СМИ оперируют информацией, аналитикой, оценками, теперь еще эмоциями и много чем. Но все это – лишь расходный материал. Главный продукт, вырабатываемый в СМИ, – вовсе не информация, а навигация в ориентирах, получивших санкцию общества.

Профессия журналиста – улавливать социальный заказ на консолидирующие картины мира, отсекать многообразие избыточных мнений и превращать немногие отобранные темы в читабельность. Именно это происходит при тематическом планировании и последующем написании текстов.

В этом смысле журналисты выступают не авторами, а медиаторами между социальным заказом на упорядоченность и частным спросом на пригодные ориентиры. За это общество и платит журналистам, причем не только деньгами, но и признанием особого статуса, по сути, – жреческого. Медиаторы натурально являются медиумами. Отрасль так и называется – медиа.

ИНТЕРНЕТ – АГЕНТ РАСПАДА

Некогда, когда число общественных связей достигло запорогового значения, не позволяя уже людям сорганизоваться в прямом общении, эту работу сделали СМИ. Теперь не только количество отдельных людей с их картинами мира, но уже и количество групп людей снова достигает запорогового значения. Угроза атомизации и разбалансировки общества вернулась на втором, более высоком уровне сложности.

Естественным образом на сцену выходит интернет. Пока непонятно, станет ли он новым средством консолидации или же сам является следствием и инструментом дезинтеграции, дробления общества. Однако есть нехорошие подозрения.

Кажется, интернет сам по себе вовсе не служит унификации мнений, скорее, наоборот. Невиданная ранее простота авторства и простота доступа обеспечила индивидуальным картинам мира небывалое размножение (см. об этом колонку «СМИ против интернета» на Slon.ru). При этом акселерация публично вываливаемых суждений приводит к их невыдержанности и еще большей фрагментарности.

Теоретически, в интернете могли бы возникнуть свои точки сборки смыслов, как некогда СМИ в обществе. Можно предположить созревание каких-то всеобщих интернет-майданов и толковищ, получивших признание и санкцию на отсев лишнего и производство ориентиров.

Но интернет развивается в эпоху потребления. Когда будут найдены надежные способы устанавливать не только IP, но и подушевой профиль интернет-человека (куда ходил, чем интересовался), в интернет валом хлынут продающие технологии и прочий гербалайф. Возможность персональной таргетизации на больших массивах приведет к тому, что дезинтегрирующий потенциал интернета возрастет неимоверно. А консолидирующий – так пока и не обнаружен. В этой окрошке человек будущего будет одинок.

Интернету внутри себя еще предстоит решать эту проблему и придумывать такие яндексы, которые будут не искать нужное, а устранять ненужное. Уже пора, в общем-то.

УДАРИМ РЕВИЗИОНИЗМОМ ПО АДАМУ СМИТУ

Но если смотреть шире, то интернет сам является следствием глобальной технологической перестройки и сжатия времени. Прогресс упростил, ускорил и умножил личные и массовые сообщения между людьми, а значит, обеспечил возгонку публичных частных мнений и частных картин мира.

Казалось бы, вот новая большая работа для СМИ – устранять избыточные мнения и устанавливать общие ориентиры. Почему же говорят о конце СМИ?

Потому что ошибочно считают продуктом журналиста информацию. Если СМИ продают обществу информацию, то – да, их монополия закончилась. Количество каналов массовой передачи информации умножилось и разнообразилось. И в этом смысле СМИ, особенно печатные, смотрятся милым пережитком вчерашнего дня, как паровоз или телефон с диском.

Но стоит взять верную гипотезу о том, что СМИ продают не информацию, а ориентиры, и сразу становится кристально ясно: этот же фактор – возгонка информации – должен сформировать бешеный спрос на коренную функцию СМИ – создавать ориентиры. Именно поэтому, кстати, сейчас наиболее востребованная специальность внутри журналистики, – вовсе не репортер, а колумнист.

Но если спрос на социальную навигацию (спрос на СМИ) будет расти по мере усиления дезинтеграционных процессов, то тогда что за кризис печалит ныне медиасообщество?

Скорее всего, это кризис индустриальной модели потребления СМИ. Журналистику лихорадит перед вступлением в постиндустриальное общество, не все черты которого еще ясны. И вместо определения этих черт медиалюди добровольно слепнут и цепляются за старое. Классический шок будущего.

Политическая и экономическая доктрина капитализма обязывает СМИ быть объективными и независимыми. А это якобы обеспечивается только товарной моделью СМИ, в которой основными источниками выручки является продажа рекламы и тиража. Это похоже на чикагских мальчиков и прочий монетаризм, согласно которому правильное устройство экономики ведет к правильному устройству политики. Медиамонетаризм. Такова преобладающая модель самосознания СМИ, которая захватила и Россию, причем чуть ли не в последние 10 лет.

Но если отказаться от жупела информирования и признать истинным назначением СМИ выработку ориентиров, то объективность вовсе не нужна. Больше того: медиум всегда субъективен, это – одно из ключевых условий профессии.

Нелепо и требование независимости СМИ. Будучи сами по себе органом общественной цензуры (отбор полезных картин мира), СМИ могут прекрасно обходиться без свободы слова, которая, вообще-то, экспортирована из другой понятийной системы – политической. Не то чтобы совсем прекрасно, но – могут. Ходить за примерами далеко не надо, достаточно дойти до телевизора.

Таким образом, идеологические обоснования товарной модели выглядят романтическим заимствованием из другой области – из области демократии. У товарной модели нет основ или ее основы не связаны с журналистикой. А связаны с посторонними идеалами (свобода слова) или зарабатыванием денег (только бизнес и ничего более).

Симптоматично и то, что пресловутый кризис СМИ удивительно совпадает с экономическим кризисом. Тогда как в былые времена любой кризис (читай: разрушение ориентиров) обязательно приводил к бурному расцвету журналистики. Но товарно-потребительский подход сделал журналистику бизнесом, и, как всякий бизнес, журналистика стала жертвой экономических потрясений.

Ложно понимая функцию СМИ, эта модель в сознании ее агентов в буквальном капиталистическом смысле монетизирует сущности, которые для монетизации не приспособлены. Тем самым она опускает СМИ на уровень отрасли экономики, получая все блага и риски бизнеса.

Механизм оплаты в товарной модели таков: выверенным контентом собрать аудиторию и собрать с нее деньги, затем эту же аудиторию продать еще и рекламодателям. Внутренний конфликт уже заложен: аудитория хочет совсем не того, что рекламодатели. Отсюда бесконечная борьба редакций таких СМИ с рекламными службами.

Но главная проблема товарных СМИ вот в чем: для лучшего уговаривания они предъявили рекламодателю миф, что реклама в СМИ – это чуть ли не технология прямых продаж. Коли так, то по рекламе должны пойти звонки. А звонки не идут, если только это не газета объявлений. Потому что реклама в СМИ вовсе не является продающей. Точнее – это не самый лучший способ прямых продаж. Для прямых продаж уже давно есть куда более эффективные и не менее массовые способы – call-центры, директ-маркетинг, «наружка» и все такое.

Видимо, проблемы с измерением эффективности, да и с самой эффективностью прямой рекламы в СМИ, как раз и подрубают рекламные поступления – одну из бизнес-основ товарной модели.

Однако даже в эпоху потребления товарно-потребительская модель далеко не исчерпывает всех форм общественной платы за услуги СМИ. Полагаю, что эта модель сегодня обеспечивает едва ли 42% всех платежей редакциям со стороны общества. И ее вес будет сокращаться. Остальные платежи обеспечиваются каким-то иным образом.

СЕРЫЕ СХЕМЫ

Поставляя обществу ориентиры, санкционированные обществом, СМИ становятся влиятельными. Обеспечивая в бесформенных полях значимости точку сборки смыслов, СМИ способны собирать людей. Сбор людей и влияние на них – вот главное колдовство журналистики. Разумеется, эти способности СМИ – лакомый кусок для любых других институций, интересующихся влиянием на массы людей.

СМИ и сами заинтересованы получать средства к существованию. А так как за абстрактную функцию выработки ориентиров никто напрямую не платит, приходится продавать трафик (рекламу). Но проблема в том, что трафик, обеспечиваемый СМИ, замедляется, теряет эффективность, уступает другим каналам массовых продаж.

Теряя монополию на трафик, СМИ, похоже, постепенно сбиваются на продажу второй части своего колдовства – продажу влияния. СМИ – все еще (и будут всегда) – конденсаторы социального заказа и индукторы социальной значимости. В этом они вне конкуренции, и эта часть их «особой миссии» – вне опасности.

На сохраняющемся еще пока трафике, причем трафике входящем (читатель заинтересован и тематически предуготовлен), СМИ начинают создавать различные сервисы, связанные с продажей влияния.

Сейчас обсуждение экономического аспекта журналистики всегда исчерпывается обсуждением товарной модели – поступлений от рекламы и подписки-розницы. Отсюда панические замеры рекламы и храбрящиеся рапорты о подписке. И на основании этих замеров делаются выводы и прогнозы. При этом большая часть экономики СМИ вообще не берется в расчет.

Никто не оценивает объемы тех услуг СМИ, которые связаны с выполнением частного заказа в рамках заказа социального. Научился же Сатаров считать экономику взяток, которая обеспечивает финансирование аппарата власти в более существенных объемах, чем бюджет. В СМИ такого анализа пока нет. Но дело даже не в объемах.

Дело в том, что на смену товарной модели СМИ, видимо, идет конвергенция частного и социального заказа как способа финансирования СМИ обществом. Отдельные признаки этого глобального процесса всем известны: пресловутая «джинса» и все такое. Но оценить тенденцию в целом пока никому не удавалось. Отвлекают переживания по поводу падающей рекламы.

АЛЬТЕРНАТИВНАЯ ЭКОНОМИКА СМИ

Под подлым частным заказчиком следует понимать вовсе не только «джинсового» рекламодателя. Частным заказчиком надо признать любого субъекта, имеющего инициативу в адрес СМИ – будь то лоббист, корпорация, рекламодатель, Кремль или даже читатель-подписчик (в некоторых случаях).

Ведь общественный интерес абстрактен. Нет такого органа, который бы его выразил. Только лишь журналист или редактор способны его уловить и сформулировать. Все, что родилось не в мистическом профессиональном трансе журналиста или редактора, – частный заказ. Даже если заказчик очень крупный – власть. Потому что часть, даже самая большая, – все равно не целое. И заказ со стороны части – частный.

Есть большое количество платежеспособных частных заказчиков, которым уже не так интересны СМИ как трафик, но всегда интересны СМИ как влияние. Поэтому, ощущая девальвацию своего трафика, СМИ все равно продолжают испытывать неугасимый и платежеспособный спрос на свое влияние.

Например, все знают, что рекламодатель все больше хочет не модулей, а текстов. Причем чтобы тексты шли без пометки «на правах рекламы» и симулировали честную журналистику. Вот один из внешних формальных признаков грядущей конвергенции частного и социального заказа.

Но это – давление извне. Сами СМИ изнутри тоже ведут активный поиск механизмов такой конвергенции. Попытаемся перечислить некоторые из них, наиболее масштабные и уже зарекомендовавшие себя (правда, с очень плохой стороны).

Прежде всего, конечно, это «джинса». Многие редакции блюдут себя и ставят против «джинсы» заслоны той или иной степени прочности, но в целом объемы «джинсы», видимо, растут.

Есть совсем черные схемы конвергенции частного и социального заказа. Например, продажа «стопов» или «блоков». Редакции берут на себя обязательства не трогать невыгодные для внешнего заказчика темы. Чаще всего это дополнительная негласная опция в рекламном договоре, но понятно же, что рекламный смысл такого договора, – притворный и служит лишь для легального оформления транзакции.

Во многих случаях «стопы» прямо вытекают из форм акционерной собственности на СМИ или инвестиционных вливаний – кормящую руку не кусают. Это – тоже корректировка социального заказа в интересах частного плательщика.

Крайняя степень этой же схемы – шантаж опубликованием и плата за неопубликование. Социальный заказ заключается в том, чтобы общество узнало дискредитирующую информацию о сильных мира сего. Частный заказ этих сильных – такую информацию утаить. Журналисты, выполнив социальный заказ частично и собрав такую информацию, потом пытаются выполнить частный заказ и ее не опубликовать. Вот такая конвергенция. В некоторых случаях уголовно наказуемая и уже наказываемая.

Установлению особых отношений средства массовой информации с корпорацией или органом власти (ведомством) служит протекционная реклама (принуждают зависимые структуры) или корпоративная подписка. Корпорация или ведомство может подписать свои структурные подразделения на несколько тысяч экземпляров издания. Формально вроде бы обеспечивает своих сотрудников важным чтением. Однако это – притворная сделка.

ПРИТВОРНЫЕ ИНВЕСТИЦИИ

Вообще, притворность экономического смысла всегда свидетельствует о той самой конвергенции частного и социального заказа. Например, если некая корпорация, контролируемая политической группировкой, выкупает допэмиссию медиахолдинга, то экономический смысл такой сделки можно считать притворным. И даже тоньше. Акции медиахолдинга, теоретически, действительно могут когда-нибудь вырасти в цене, и тогда инвестор получит реальную прибыль. Возможно, даже ненамного меньше той, что он получил бы, вложив эти средства по-другому. Но понятно же, что это не инвестиции, а конвергентная плата за «особую миссию» СМИ.

Вероятно, любой случай вхождения нового инвестора в крупный медиахолдинг в нынешних условиях невозможен без политической санкции или даже политического поручения. А это значит, что бизнес-мотивы таких инвестиции не исчерпывают всего круга мотивов. Там есть и политический (то есть частный) заказ той или иной степени тонкости и предъявленности.

Можно проанализировать с этой точки зрения любые по-настоящему крупные медиаприобретения последних десяти лет. И мы увидим там уши конвергентной модели. В некоторых передовых изданиях эта конвергенция остается нереализованной, но ее потенциал – несомненен. При каких-то условиях он может выстрелить. Выполнение священного социального заказа помещается под присмотр со стороны частных уполномоченных интересантов. И этот присмотр конвертируется в инвестиции. Или даже в само право на существование для СМИ.

О существовании. Все федеральные телеканалы – мощнейшие генераторы трафика и влиятельности. Многие из них прибыльны и прибыль получают от рекламы, то есть вроде бы с «честного» рынка. Но была бы там та реклама, если бы эти телеканалы не имели политической санкции на существование? Вот и получается, что их главный актив – не рекламодатели, а санкция политического заказчика. Рекламодатели вторичны. Строго говоря, гигантскую рекламную выручку этих телеканалов тоже можно отнести не на счет товарной модели оплаты СМИ рекламодателем, а на счет конвергентной модели.

О дотируемых телеканалах рассуждать вообще не надо. Конвергенция частного и социального заказа там осуществляется буквально и взасос. Кстати, это не всегда вредно. Телеканал «Культура» – полезен. Правда, это тот редчайший случай, когда частный заказ почти полностью совпадает с общественным.

Еще можно классифицировать и описать формы конвергенции частного и социального заказа на услуги СМИ на просторах Замкадья, но это долго. А там тоже немалый массив. Более того, там рекламно-подписные модели – вообще падчерицы.

Наконец, наработано немало полулегальных серых схем конвергенции частного и социального заказа. Прежде всего, это различные специальные вкладки, спецпроекты и спецрубрики, где тема греется под рекламодателя. Это такое угадывание актуальности, которое осуществляется редакцией еще как бы в рамках социального заказа, но уже под задачи частных плательщиков.

Самое парадоксальное заключается в том, что все описанные частные случаи конвергентной оплаты СМИ, как бы они не порицались, суммарно все равно составляют плату, назначаемую обществом на содержание института СМИ за его высокую общественную миссию. И это – огромные средства. А реклама еще гордо, но уже нервно курит в сторонке, переходя на более дешевые сигареты.

ДЖИНСА-ЛЕГАЛАЙЗ

Значительную часть инвестиционных, рекламных и даже подписных, а также иных финансовых поступлений СМИ следует отнести на счет конвергенции частного и социального заказа. Если найдется медиасатаров, который все это подсчитает, – будет весьма любопытно. Но уже можно сказать, что масштабы явления велики и превосходят «честные» рекламно-подписные поступления.

Естественно, продажа влияния, в отличие от продажи трафика, приводит СМИ не просто к потере доверия, но и к подрыву основ. Как обществу верить в предлагаемые социальные ориентиры, если в эти ориентиры уже вшита изрядная доля частного заказа? Конечно, общество – не дурак, и все это понимает. Отсюда соответствующее отношение к журналистам.

Конвергенция частного и социального заказа, видимо, грядет помимо чьего-либо желания или нежелания. К тому ведут экономические предпосылки, замена индустриального общества постиндустриальным, а также размывание былой – товарной модели потребления СМИ. Оценки происходящему уместны, но паровоз они не остановят.

Звучит, наверное, чересчур свежо, но задача может выглядеть так: медиасообществу предстоит искать способы легитимации в общественном сознании приемлемых форм конвергенции частного и социального заказа.

Строго говоря, задача не новая, особенно для российских СМИ. Каких-нибудь 20 лет назад медиасообщество прилагало немалые усилия для легализации рекламы. По сути – для легальной продажи трафика, которая тогда была еще в новинку и жутко раздражала общество. Конечно, общественная терпимость к рекламе выработалась, скорее, явочным порядком – привычкой. Но были и специальные объяснения. Отзвуки тех процессов еще звучат, например, в эфире «Эха Москвы», когда перед рекламным блоком пускают слоган: «Будет реклама – будет и «Эхо».

Попытки найти легальные формы совмещения частного и социального заказа уже предпринимаются передовыми отрядами медиа, которые, впрочем, сами этого еще не осознают. Но они соглашаются выполнять подряды для госорганов или участвуют в гостендерах, ищут приемлемые для общества форматы заказных спецвыпусков и т.п.

Эти опыты медиаавангарда вызывают полемику. Можно ли брать у власти премию за влиятельность своей площадки? Можно ли во вкладках греть тему не в интересах редакции, а в интересах рекламодателя? Преобладающий вывод: если для таких проектов построить хорошую загородку, то – можно.

Однако следует признать, что технологическое решение с огораживанием, – это малодейственное наследие из предыдущей стадии, из товарной модели, в которой рекламу надо обязательно помечать значком, чтобы от нее отстроить истинную журналистику.

Настоящая конвергенция частного и социального заказа происходит тогда, когда плательщик оказывается реально вовлечен в редакционную деятельность. Звучит чудовищно. Как легализовать такие технологии в глазах общества, и возможны ли они вообще, – вопрос ближайших пяти лет.

ШЕДЕВР «ЧТО? ГДЕ? КОГДА?»

При продаже трафика оказалось достаточно огородить площадку, чтобы общество терпимо относилось к присутствию рекламы в СМИ. Эта технология была легализована не только обществом, но и буквально – законом о рекламе.

При продаже влияния, видимо, может идти речь о вычленении и ограждении уже не площадки, а неких специальных функций внутри редакции. Теоретически, этого может оказаться достаточно, чтобы снять вопрос о продажности журналистики, с одной стороны, и реально вовлечь частного плательщика в закрытые редакционные процессы реализации социального заказа – с другой.

Первые случай полноценной и успешной конвергенции частного и социального заказа войдет в историю под именем Владимира Ворошилова, создателя телевизионной игры «Что? Где? Когда?». Ему реально удалось вовлечь частного плательщика в процесс создания медийного продукта. Конечно, надо сделать поправку на то, что это – развлекательный медийный продукт и он вряд ли в полной мере реализует базовую функцию СМИ по отбору пригодных картин мира. Тем не менее, пример весьма любопытный и, возможно даже, поучительный.

Как это выглядит, известно всем, – передача популярная. Ключевые спонсоры проекта получают специально разработанные для них игровые роли – защищают интересы зрителей и знатоков – и непосредственно участвуют в производстве продукта в рамках своих игровых функций. Вероятно, для юридической чистоты необходима и формальная реклама, легализующая уже саму платежную транзакцию, но феномен вовсе не в этом. А в том, что общество не только терпимо, но даже и с интересом относится к участию частных плательщиков в выработке общественно значимого продукта. Они стали органичным элементом проекта. Гениальное решение, первая ласточка.

Анализируя технологию, можно отметить, что здесь важен именно игровой статус выделенных плательщику функций, причем в хейзинговском понимании феномена игры. В «Что? Где? Когда?» игровой статус плательщиков предопределен форматом всего продукта – это же передача-игра. Но, вероятно, если опять же вспомнить Хейзингу, игровое внедрение специальных ролей возможно и в производство неигровых продуктов.

Важна также сверхфигура модератора – ведущего игры. Он должен быть способен рявкнуть на спонсоров, тем самым удостоверяя для всех участников и, особенно, для зрителей, что игровые правила едины для всех участников. Кажется, от соблюдения правил получают удовольствие и сами спонсоры, что логично. А моменты рявкающего ограничения спонсоров так и вовсе доставляют всем сторонам дополнительное удовольствие, подобно тому, как в англосаксонской манере благородно и пристойно подчиняться правилам спорта и вообще правилам («спортивное поведение»).

Очевидно, в случае с классическими СМИ такой сверхфигурой должен быть главный редактор. Остается выработать выделенные игровые функции, ввести их в редакционную практику, грамотно ограничить и воспитать в обществе привычку. Тогда СМИ смогут относительно безболезненно продавать не только часть площади (трафик), но и часть функций (влияние), к чему их толкает общественная эволюция.

Тут уже начинается сфера инновационной экономики и прочих нанотехнологий. Нет сомнения, что все это неизбежно произойдет в среднесрочной перспективе.

Андрей Мирошниченко

Российские медиа устарели

Глеб Павловский:

Советская подкладка, советский background собственно и обеспечивает живучесть. Советское общество было значительно сложнее не только, чем его представляло Политбюро и даже перестроечное, в особенности Политбюро Горбачева, оно было сложнее, чем представляем мы. Его очень тонкая структура с очень высокими степенями выживаемости. Мы могли бы это понять, если бы всмотрелись внимательно в период войны. Например, в то, как жило общество во время блокады Ленинграда. Это ведь поразительно! Таким образом, эта система, которая, казалось бы, должна была в пыль разлететься, обеспечивала выживание организма.

И я думаю, что мы находимся накануне какого-то очень сильного разрыва, я бы сказал, т.е. мы исчерпали возможность трансформации от советского в постсоветское, от одного постсоветского-1 в постсоветское-2. Т.е. вот этот тип движения, который сохраняется до сих пор, который составляет вот эту чудовищную инерционность системы, инерционность общества, с которым ничего не смог сделать Путин, и не может сделать Медведев. Она исчерпывается. Она изнашивается не только морально, но и технически. И когда президент или премьер проходит через заводские цеха, в которых стоят добротные круповские станки 20-х годов прошлого века. Ими управляют седобородые, а уже и отчасти лысые, рабочие передовики и инженеры, которые так сказать уже выработали пенсионный возраст. То ты понимаешь, что эта картина такая достойна кисти Великих, но экономически она абсолютно тупиковая. Т.е. в этом туннеле света нет. Он может быть взломан, если не электричкой навстречу, то прорубанием боковых штолен.

Здесь в чем проблема? В чем проблема медиа? Сегодня наши медиа – это механизм, работающий на очень серьезную систему деинтеллектуализацию страны. Именно как механизм. Вот чисто кибернетически можно посмотреть на наши масс-медиа, как на механизм, который беззлобно, без злого умысла, в чем-то даже где-то рыночно, но, кстати, в минимально рыночно, он работает, так сказать, на снижение, упрощение уже упрощенного в несколько раз. Это эволюция, которая началась еще Сталиным в конце 20-х годов. Вот представляете себе сколько степеней упрощения. Ни в одной из стран мира, не говоря о Европейских и Соединенных Штатах, ни в Латинской Америке, ни в Индонезии, ни в Египте, ни в Марокко, вы не найдете традиции делать заголовками какие-то присказки из истории. Иногда это там статься о мобильных телефонах «Мы живем, под собою не чуя страны». Иногда даже в оппозиционных выступлениях, представляете такой известный оппозиционер, как Валентина Мельникова из солдатских матерей, говорит по поводу планов Министерства обороны «Оставьте бессмысленные мечтания!». Это известная пара фраз из известной антилиберальной речи Николая II.

Вот этими рифмовками, речевками, профразами, этими бесконечными метафорами забиты наши медиа и забиты наши мозги. Они непрерывно что-то рифмуют, ищут какие-то аллюзии, чтобы их использовать, выбросить наружу, вернуть как бы. Ты получил речевку, ты возвращаешь ее обратно своей рифмой. Это абсолютно антиинтеллектуальное занятие. Оно не совместимо просто с отправлением умственных функций. И я знаю страны, который вырывались в период из нищеты, из бандитизма, даже из гражданской войны. Но я не знаю страны, которые вырывались вперед, причем их общество занято самоуглублением.

Поэтому, я думаю, что катастрофа, которая ждет нас – это не рыночная катастрофа, это не закрытие повально газет и журналов. Это взрыв контента. Обновление, взлом придет со стороны контента. Контент не выносим. И нельзя даже сказать, что он морально устарел, нельзя даже сказать, что он реакционен, контент наших медиа. Он архаичен в искусственной степени, т.е. это какая-то обратная архаизация. Вот как говорят о крепостном праве, что было второе издание крепостного права на востоке Европы, когда в остальной Европе крестьянин был свободен, на востоке Европы началось его закрепощение. Вот примерно то же самое и здесь. повторная архаизация, искусственная, неестественная. Но, конечно, функциональная. Она обслуживает общество экономически, материально обжившееся в тупике.

Сергей Переслегин

Дата публикации:  27 Августа 2004

Нетрадиционное исследование итогов Второй и Третьей мировых войн ¹

“Нужно быть очень большим параноиком,
чтобы искать ежика на вершине елки”.
П. Шумилов.

Политическую катастрофу конца 80-х - начала 90-х годов (распад Варшавского договора, разрушение советской империи, переход европейской цивилизации в монокультурную американскую фазу) принято считать естественным следствием экономических несообразностей и политических девиаций социализма. Проиграли, потому что не могли не проиграть. Потому что коммунистическое варварство обязано было уступить буржуазной демократической свободе. Историческая необходимость. В смысле - психоисторическая. “Нападете вы или нет, используете целый флот или одну эскадру, объявите войну или атакуете без предупреждения - в любом случае вы потерпите поражение“².

И все-таки?

Я прекрасно сознаю всю слабость бывшей империи, помню про летаргию ее политических предводителей и интеллектуальную недостаточность предводителей военных. Однако “позволю себе отнести последнее высказывание на счет привычки. Мы уже условились считать, что правительство - это мы”³.

В конечном счете исход конфликтов такого уровня, как межцивилизационные или межкультурные, лишь в самую последнюю очередь определяется экономикой и в предпоследнюю - стратегическими и политическими талантами власть имущих. Они всегда - полные идиоты. Эволюционно закрепленная психоисторическая необходимость, по-видимому. Войны выигрываются и проигрываются “внизу”: в столкновениях (не обязательно вооруженных) конкретных людей, вооруженных менталитетом своей культуры и исповедующих ее ценности.

Постановка задачи

До сих пор в кругах военных историков принято с иронией относиться к американским вооруженным силам. Собственно, все войны последнего столетия подтверждают тот факт, что воевать янки не умеют. “Пересмотр баланса” сил на земном шаре просто необходим.

Первая мировая война: по численности американская дивизия превосходила английскую вдвое, а немецкую - втрое. По боеспособности они в лучшем случае были одинаковы.

Межвоенный период: анекдотический случай - семь американских эсминцев днем вблизи собственной базы строем садятся на камни в проливе Санта-Барбара. Абсолютный рекорд всех времен и народов.

Вторая мировая война: Япония, по своим экономическим возможностям стоящая где-то между Голландией и Бельгией, поставила вооруженные силы США на грань катастрофы. В Арденнах армии США потерпели поражение от уже разбитых гитлеровских войск, о действиях в Африке и Италии я лучше умолчу.

Корея: более чем посредственные результаты при абсолютном преимуществе в воздухе, да и эти результаты достигнуты по преимуществу австралийцами и новозеландцами.

Вьетнам: несмотря на все приложенные усилия, поставленная цель не достигнута, сухопутные части показали совершенно недостаточный уровень боевой подготовки. Американский матрос сжег (правда, не до конца) авианосец “Форрестол” и с десяток боевых самолетов, пытаясь потушить горящую магниевую ракету в ведре с водой…

Анекдоты можно множить и множить, но, сколь ни печально это для нашего самолюбия, дoлжно вспомнить, что эти люди выиграли во всех военных конфликтах столетия. В том числе - у нас с вами.

Итак, ставим задачу: “они” не умеют воевать, но почему же их неумение так дорого стоит?

Сразу же придется отклонить ответ, объясняющий американские военные успехи их экономическим могуществом. Это лишь подмена одной задачи другой, ей эквивалентной. “Опиум усыпляет, потому что в нем заключена снотворная сила”.

О несуществующем, или об американской экономике

Государственный бюджет ничем принципиально не отличается от семейного. Доходная часть его определяется тем, как вы работаете (для страны - это уровень производительности труда). Расходная состоит из необходимых затрат, желательных затрат и “затрат на развлечения”. Остаток, если он есть, идет в фонд накопления. Тратить больше, чем зарабатываешь, можно, лишь взяв кредит, что чревато. (Для государства, правда, есть возможность “нарисовать” внутренний кредит, который можно и не отдавать - напечатать дополнительные деньги и взвинтить инфляцию. Последствия - за свой счет.) Ну, еще можно поторговать. Однако невосполнимые ресурсы рано или поздно кончаются, а торговый баланс при обмене продуктами труда в конечном счете опять-таки определяется производительностью этого труда. Короче, экономического “вечного двигателя” в природе не существует.

Принято считать, что государственная валюта обеспечивается “всем достоянием” нации, однако кто и когда видел и считал это достояние? Наверное, только в фильмах о Джеймсе Бонде всерьез утверждается, что в подвалах Форт Нокса действительно лежат золотые слитки…

Современные финансы - динамическая категория, устойчивая лишь при детальном равновесии производства и потребления. Как интуитивные построения, так и конкретный анализ наводит на мысль, что данное равновесие в экономике США давно и необратимо нарушено.

Заметим, прежде всего, что производительность труда в США сегодня заведомо уступает японской и, скажем так, не превосходит западноевропейскую. Так что уровень государственных доходов в США и, к примеру, Великобритании должен быть сравним (хотя бы по порядку величины). Разберемся в расходах.

Флот США отвечает “мультидержавному стандарту”: он превосходит флота всех остальных государств земного шара, вместе взятые. Только одних ядерных авианосцев в этом флоте девять штук. С полными авиагруппами, с системой базирования по всему миру, с высокооплачиваемыми наемными экипажами. Причем, что характерно, последняя серия из пяти экземпляров строилась уже после распада Союза, когда стало ясно, что реального боевого применения этим авианосцам не найдется. Строили “с жиру”. По уровню затрат (с учетом технического и экономического прогресса) такой спурт - что-то вроде “дредноутной гонки” начала столетия. “Дредноутная гонка”, однако, была обусловлена по крайней мере наличием реального противника. И она привела - сейчас это более или менее очевидно - к разорению и упадку Великобритании⁴.

Кроме надводного флота американцы полностью переоснащают подводный. Одновременно авиация переходит на новые типы боевых самолетов, созданных по стеллс-технологии. Резко меняется техническое обеспечение сухопутных сил. Все это требует денег, и - с учетом очень высокого уровня жизни в США и обусловленной этим значительной доли заработной платы в общем объеме расходов - денег немалых.

Но военными расходами дело не ограничивается.

США немало тратят на космос - “шаттлы”, беспилотные аппараты для разведки Большой Системы, станция “Альфа”. Клинтон что-то говорил своему народу относительно планеты Марс…

В США очень дорогое и, если верить исследователям ЮНЕСКО, поразительно неэффективное школьное образование. Кто-нибудь подсчитает доллары, валящиеся в эту финансовую “черную дыру”?

И наконец - факт “на закуску”. Дешевый бензин в Америке. Раза в два дешевле, чем в Западной Европе. Это при том, что привозная нефть стоит столько же, переработка в США - дороже (все тот же высокий уровень жизни), а сверх того США часть нефти добывают у себя дома, и эта нефть стоит заметно больше привозной. Иными словами, сырая нефть в США дороже, переработка тоже, а вот очищенный бензин оказывается дешевле.

Заметим, что дешевый бензин Штатам необходим, поскольку вся их транспортная система основана на автомобильном транспорте. Но ведь даже страны - экспортеры нефти разорялись, когда пытались поддерживать у себя цены на бензин много ниже мировых. Пример СССР здесь достаточно показателен.

Но, может быть, американцы экономят деньги на сверхэффективности своей экономики? Любая страна тратит часть своего труда совершенно непроизводительно, поэтому КПД экономики всегда меньше единицы. (Например, реальный продукт изготавливает рабочий, вытачивающий детали. Но предприятие не может обойтись без более или менее раздутого штата администрации, которая деталей не делает, но необходима для регулирования процесса производства. В данном примере КПД завода определяется долей затрат на содержание администрации в общей стоимости продукта. Для страны неизбежные, но непроизводительные, то есть не удовлетворяющие никаких, даже самых извращенных человеческих потребностей затраты, связаны с содержанием государственных органов и налоговой службы.)

Так вот, США имеют высокие прямые налоги, и ее фискальная система весьма развита. Что же до администрации, то с учетом дублирования всех управляющих органов на уровнях Штатов и Федерации она просто безобразно раздута.

Кроме того, в США очень и очень высокие и совершенно непроизводительные расходы на медицинское обслуживание и поддержание безбедного существования “паразитических” сословий юристов и психоаналитиков⁵.

(Понятно, что я не призываю вернуться в каменный век и вообще отказаться от психологического и медицинского обслуживания или от правового обеспечения общественной жизни. Речь идет о выходе за рамки здравого смысла, когда, обратившись к врачу по поводу элементарной ангины, получаешь назначение на рентген позвоночника или операцию аппендицита.)

В этом разделе навязчиво повторяются слова “большие”, “огромные”, “значительные”, “недостаточные” и им подобные эпитеты, хотя говорят, что финансы любят конкретный счет, а не общие рассуждения.

С этим не приходится спорить, но у меня нет никаких оснований доверять официально публикуемым бюджетным цифрам больше, нежели представленному в российскую налоговую инспекцию балансу очередного мертворожденного общества с ограниченной ответственностью. Определить сколько-нибудь точно совокупный общественный доход весьма трудно. На этом основано само существование современной мировой финансовой системы, которая вся держится на не обеспеченных ничем, кроме доброго имени того или иного государства, кредитах. Именно поэтому я предпочитаю эпитеты цифрам. Цифрами можно манипулировать всегда. “Айн, цвай, драй” - и в насквозь милитаристском имперском Советском Союзе самые низкие в мире оборонные расходы. “Эники, беники” - и американский ударный авианосец оказывается дешевле японского сторожевика…

В общем, мы не можем подтвердить цифрами интуитивный вывод, согласно которому Штаты не могут сводить концы с концами в экономике. Зато мы может подтвердить это фактами. Фактами реального существования девяти ядерных авианосцев, дешевого бензина и сотен тысяч никому не нужных юристов.

О невозможном, или о личной жизни белого американца

“Результаты социологического опроса, проведенного институтом Гэллапа. На вопрос: “Хотите ли вы интимной связи с Биллом Клинтоном?” - 65 процентов американок в возрасте от 7 до 70 лет ответили: “Как, опять?”. (Анекдот, однако.)

Разговоры о харрисменте и феминизме всем надоели, потому буду предельно краток. За последние годы в Америке сложилась и оказалась закрепленной законодательно система личных отношений, основанная на отрицании традиционного разделения половых ролей. Но это разделение потому и традиционно, что порождено биологической эволюцией человека. В результате возникло и стало играть едва ли не определяющую роль в личной и общественной жизни нарастающее противоречие между биологическими и социокультурными императивами. Это вызвало стремительный рост неврозов сексуального происхождения.

В США появление ребенка в семьях, где оба партнера белые образованные обеспеченные американцы, стало настоящим событием. Уже не сексуальные девиации и наркотики (как в шестидесятые годы), а психологическая импотенция и бесплодие определяют здоровье нации. Понять это нетрудно. Сексуальные отношения (особенно в подростковом и юношеском возрасте) опираются на многие традиционные “знаки”: “Но она же назвала номер каюты, - объяснил Лумис. - Это, вкупе со всеми остальными событиями сегодняшнего вечера, может быть истолковано только как приглашение, если не приказание…”⁶ Сейчас в США эта знаковая система разрушена. А поскольку, согласно современному американскому толкованию законов, практически любое поведение мужчины может быть истолковано женщиной как сексуальное домогательство и повлечь уголовное наказание, поскольку сроки давности по подобным искам не определены, секс становится похожим на хождение по минному полю - со всеми вытекающими последствиями.

Собственно, хотя харрисмент, несомненно, новое явление, с социально значимыми сексуальными девиациями человечество сталкивалось и раньше (например, в эпоху упадка классической Греции). Всякий раз это было симптомом тяжелого политического кризиса.

С точки зрения теории систем современная ситуация в США должна обозначать взрывное увеличение социальной энтропии (доли труда, направленного на достижение заведомо недостижимых либо взаимно несовместных целей) и соответствующее падение производства. Должно. Однако же не обозначает.

О маловероятном, или о программе “Аполлон”

Мои первоначальные представления о причинах успеха американцев в Третьей мировой войне были связаны с произведениями А. Азимова, конкретно с “Нечаянной победой” (посвященной советскому народу!) и ранними вещами цикла “Основание”. Вообще, именно Азимов всегда представлялся мне автором плана войны. (Уровень интеллекта американских военных, возглавляющих штабы в 40-х - 60-х годах, никоим образом не позволяет приписать им разработку сколько-нибудь нетривиального оперативного замысла.)

Азимов был вполне последовательным марксистом, потому и придумал “психоисторию” - марксизм XX столетия. (Каким-то тонким нервом наши цензоры почувствовали враждебность “Основания” советской империи, и книгу у нас запретили. Потому и упустили возможность своевременно разобраться в схеме операции и организовать контригру. Впрочем, Азимов запрещение своей книги в СССР предвидел - психоисторическая задачка для второклассника.)

Операция, как она представлялась Азимову, была проста. Сугубо непрямые действия - прежде всего в психологической области, направленные на разрушение общего ментального поля, основного, если не единственного, фактора, скрепляющего советскую Империю. (Собственно, в раннем “Основании” именно эту задачу - разрушение общего ментального поля противника - и решают любимые герои автора Сальвар Хардин и Хобер Мэллоу.)

Однако психоисторическая стратегия имеет два принципиальных и неустранимых ограничения: во-первых, социум, над которым производится психоисторический эксперимент, не должен знать психоисторию (это было надежно обеспечено самой советской системой), и, во-вторых, за время осуществления операции не должно появиться социально значимых технологических инноваций. Здесь и произошел сбой. Двенадцатого апреля 1961 года человечество обрело новую - космическую - степень свободы.

Теперь речь уже не шла об “идеальном конечном результате”. США на время вынуждены были перейти к стратегической и психологической обороне. Ментальная “отдача” сотрясала страну (убийство Кеннеди и Кинга, события 1968 года, Вьетнам). Волей-неволей пришлось перейти к прямым действиям. Ответом на полет Гагарина могла стать только высадка на Луне.

И американцы добились ее. Летом 1969 года экипаж “Апполона-11″ под командованием Нейла Армстронга выиграл Третью мировую войну, лишив СССР преимущества в космосе и вернув события на рельсы азимовской стратегии, столь блистательно увенчавшейся успехом в восьмидесятые годы.

И вновь критический анализ заставляет нас задать несколько неочевидных вопросов.

Ощущение, что с программой “Аполлон” не все благополучно, вызвало к жизни фильм “Козерог-1″, где изображена имитация грандиозной марсианской экспедиции, и десятки идиотских заметок, “доказывающих”, что на Луну никто не летал. Летали, конечно. Межкультурный конфликт не выигрывается примитивным обманом. Но вот как летали?

Лунная программа на элементной базе шестидесятых годов была технологической авантюрой. К тому же американцы работали в невероятной спешке: от момента принятия решения до экспедиции Армстронга прошло всего восемь лет⁷. Конечно, были приняты неоптимальные решения: кислородная атмосфера, морской финиш, многократные перестыковки. В результате возникла система, надежность которой официальные лица определили всего в 98-99 процентов. “Неофициально” дело обстояло, видимо, намного хуже.

Сатурн-5, предельная ракета на жидком топливе. Браун, конечно, был гением, но и он не стал бы гарантировать абсолютную надежность этого носителя. Перестыковка. Коррекции траектории. Отстыковка лунного модуля. Посадка на Луну. Взлет. Стыковка. Коррекции траектории. Посадка. Все по отдельности вполне надежно. Но вместе - это уже система с минимальной, если не отрицательной, оперативной устойчивостью⁸.

Между тем риск, я разумею - политический риск, был очень велик. Общественное мнение при демократии носит истерический характер. Тяжелая авария “Аполлона-11″ привела бы, скорее всего, к полному свертыванию программы и тяжелому поражению в космосе. Во всяком случае, следующий полет состоялся бы не раньше, чем через несколько лет. (Вспомним, насколько была отброшена советская космонавтика случайной гибелью экипажа “Союза-11″, хотя причины катастрофы были установлены мгновенно и никаких технических доработок эта трагедия не потребовала.)

К началу 1969 года было ясно, что времени на раздумья, на доводку системы и беспилотные эксперименты нет. В СССР уже была испытана система “Зонд” - двухместный космический корабль для облета Луны - и, невзирая на все неудачи, заканчивалась работа над лунным носителем Н-1.

Американцы рискнули и выиграли.

Американцы? Рискнули?

Что-то здесь подлежащее не согласуется со сказуемым⁹.

Промежуточные итоги

Приходится диагностировать, что в наших построениях концы не сходятся с концами. Можно долго доказывать невозможность полета “Аполлона-11″, но Нейл Армстронг все-таки ступил на Луну и сказал свою знаменитую фразу о маленьком шаге для человека и огромном для человечества. Можно не верить в американскую экономику, но она существует, и товары, ею произведенные, мы покупаем едва не ежедневно. Можно постулировать неизбежность взрывного распада социума от одного только харрисмента, но ведь это мы распались, а вовсе даже не Америка.

Но ведь и от поставленных здесь вопросов нельзя просто отмахнуться.

Притча о системе автоматического наведения

1935 год. Вы узнаете, что гитлеровская Германия разрабатывает ракеты “воздух-воздух” с автоматическим наведением на цель. Вы - грамотный инженер и представляете, как будет выглядеть этот электронный блок на шестернях, реле и вакуумных лампах, запитанных от кислотного аккумулятора. Вы отдаете себе отчет, что система эта громоздка, дорога и ненадежна, что от маневров носителя и толчка при включении двигателя будут вылетать из гнезд лампы, отрываться контакты, заклинивать шестерни. И со спокойной совестью докладываете начальству, что практического значения эта разработка не имеет.

Начинается война, и оказывается, что все ракеты поражают цель. Наконец удается захватить неповрежденный экземпляр. Вы вскрываете блок управления и видите примерно то, что ожидали: битое стекло ламп, сломанные шестерни и путаницу оборванных проводов. Однако головка ракеты следит за вашими движениями и отслеживает их, отклоняя рули. Вы пытаетесь разобраться и в конце концов находите среди хлама маленькую черную коробочку сантиметр на сантиметр с двумя десятками выводов, а около нее продолговатый цилиндрик с надписью “Энергайзер 1,5 вольта”.

Оперативная информация: хронология “Оснований”

Первый цикл работы над хрониками приходится на 1942-1945 годы. Тогда это были довольно разрозненные микроповести, не представляющие единого Текста.

В период 1949-1953 годов создается собственно “Foundation”: концепция психоистории, ее рабочие ограничения, схема “двухтактного двигателя” галактической истории с Первым Основанием на Терминусе и Вторым на Транторе. В этот период меняется концепция Второго Основания. Первоначально оно мыслилось, несомненно, как психоисторический “штаб операции”, но никоим образом не как самостоятельная политическая сила. Однако уже в третьем романе цикла Второе Основание представлено не столько историками, сколько менталами, способными управлять другими людьми.

Затем следует долгое молчание, и с 1983 года, когда все уже было взвешено и решено, появляется совсем другое “Основание”, странное и горькое. “Основание”, в котором вся история, весь гениальный план Селдона представлены лишь наблюдаемыми проявлениями скрытой деятельности Р. Даниэла, который из рассудительного, но, в общем, звезд с неба не хватающего робота (Илайдж Бейли, в котором заметны черты самого Азимова, “сделал” его и в “Стальных пещерах”, и в “Зеркальном отражении”, и в “Обнаженном Солнце”) превращается в некую демоническую фигуру ментала, управляющего Галактикой. Понятно, что в повести “Основание и Земля” Р. Даниэл, проживший к этому времени не одну тысячу лет, выглядит по-иному, нежели в “Стальных пещерах”. Но и в поздних (1983-1985) повестях “авроровского цикла” он не слишком напоминает Даниэла времен Космополиса.

Вообще, противоречия между “ранним” и “поздним” “Основанием” настолько велики, что речь идет уже, в сущности, не об одном, а о двух сериалах с совершенно различными историческими концепциями.

Эгрегоры. Модификаторы поведения

Итак, изучение произведений Азимова наводит на мысль, что между серединой пятидесятых и началом восьмидесятых годов в США “что-то” случилось. И это “что-то”, насколько можно судить, отравило Азимову всю радость от триумфального завершения его плана.

Прямой социологический анализ лишь подтвердил эту гипотезу (так в пятидесятые годы американская экономика была сбалансирована вполне традиционно, обыденными были и эксцессы общественной жизни - маккартизм под тем или иным названием “проходила” всякая великая империя), но не позволил определить семантику случившегося. Я обратился к историческому анализу и формализму причин и следствий.

Необходимо было сформулировать, чем американская культура принципиально отличается (и всегда отличалась) от породившей ее западноевропейской. Эта проблема надолго погрузила меня в мир архетипов, големов, эгрегоров и прочих объектов, принадлежащих частью информационному, частью “тонкому”, но не объектному миру.

Големы Лазарчука-Лелика¹⁰ сейчас известны настолько хорошо, что вряд ли есть смысл останавливаться на них, тем более что никаких особенностей, выделяющих американский Голем из однотипных, найти не удалось. Совершенно заурядный информационный объект 1-го уровня, при распознавании - жирный и ленивый.

Исследование эгрегориальной структуры¹¹ привело к парадоксальному результату. Не то чтобы у американцев совсем не было “крыши”, но “крыша” эта сводилась к примитивному набору представлений о так называемом американском образе жизни. В пространстве информационных объектов Штаты если и выделялись из общеевропейского уровня, то в худшую сторону: конструкции, которые удалось идентифицировать, отличались меньшей структурностью и более простым поведением. Я отметил этот факт, первоначально не придав ему большого значения.

К этому времени у меня появились неясные сведения, намекающие на существование информационных объектов принципиально нового класса, объектов, обобщающих классическое представление об эгрегоре как о присоединенном семиотическом пространстве культуры.

Толчком послужило ехидное письмо Александра Больных, человека, хорошо известного как в кругу любителей фантастики, так и среди фанатов военной истории. Больных с прямотой римлянина задавал вопросы, нелицеприятные для всех конструкторов и реконструкторов версий Цусимского сражения. Прочитавши письмо, мне захотелось освежить в памяти некоторые материалы.

Я занялся судебными делами по факту сдачи миноносца “Бедовый” и эскадры Небогатова. Надо сказать, по духу и букве петровского Морского Устава сдача в плен кораблей, не потерявших возможности сопротивляться, не может быть оправдана ни при каких условиях. Соответственно, с юридической точки зрения у подсудимых было только две возможности: умолять о снисхождении, уповая на монаршую милость, либо перейти к нападению и клеймить “прогнивший царский режим, пославший их на верную смерть”. В последнем случае можно было рассчитывать на поддержку “революционного” общественного мнения. (Конечно, обе линии поведения были несовместимы с личной честью, но, в сущности, само участие в процедуре сдачи уже покрыло подсудимых несмываемым бесчестьем.)

Прочтя все показания по нескольку раз, я оказался в полной растерянности. Создавалось впечатление, что русские морские офицеры: люди, которых я не мог не уважать за ум и образованность, - ведут себя как скопище лгунов, тупых и бестолковых, не способных даже мало-мальски согласовать между собой версии случившегося. А уж объяснения, которые они давали своим поступкам… Прокурор, уцепившись за подброшенное ему словечко “машинально”, имел все основания возразить Клапье-де-Колонгу: “Думаю, что машинально ни один офицер русского флота приказать изготовить и поднять белый флаг не может. До позора, чтобы такие приказания стали для офицера обычными, мы еще, слава богу, не дожили”.

Только в этот момент я осознал, что произошедшее утром 15 мая в Японском море событие, в сущности, очень необычно. Прежде всего я пересмотрел список сдавшихся и сражавшихся кораблей.

Вот три броненосца береговой обороны, невесть как оказавшиеся за тридевять земель от своего естественного театра военных действий. Однотипные корабли, одинаковые биографии, похожие командиры (надо сказать, что крупные боевые корабли создают собственные эгрегоры, при этом у однотипных судов и эгрегоры, как правило, похожи). “Адмирал Ушаков” сражается до последнего снаряда, “Сенявин” и “Апраксин” сдаются в плен. “Ушаков” шел один, “Сенявин” - в составе эскадры, сохраняющей преемственность командования. Из девяти миноносцев сдался только один - тот, на котором был адмирал и чины его штаба. Сдался в обстановке, весьма далекой от “окружения превосходящими силами противника”. Короче, чем дальше - тем больше создавалось впечатление театральности, сюжетности происходящего. В самом деле, если бы я писал фантастический роман о некоей Русско-японской войне (случившейся, очевидно, в параллельной Реальности), об адмиралах Рожественском и Того, о Цусиме, какая ударная концовка мне понадобилась бы? Да именно эта самая: церемония спуска флага на “Николае” и разговор двух адмиралов в госпитале Сасебо.

Что характерно: цусимскую капитуляцию рассматривают по-разному: как позор, как преступление, как единственную возможность спасти людей - но все без исключения считают ее естественным и логичным концом войны.

Я вновь обратился к материалам следствия, предположив на этот раз, что все или почти все подсудимые говорили правду. Могли ли их показания быть совместны и если да, то при каких условиях? Анализ позволил выделить следующие принципиальные моменты:

1. Показания свидетелей (матросов, судовых священников, врачей, корабельного инженера) единодушны в том, что до самого момента капитуляции такая возможность не приходила никому в голову. (Дело здесь не в героизме моряков и верности присяге. Просто люди были слишком измотаны, чтобы мыслить категориями, выходящими за рамки обыденного опыта, а, как правильно заметил прокурор, сдача в плен пока еще не стала для русских моряков привычным и естественным явлением.) После этого момента, напротив, никому не приходило в голову, что могли быть и другие варианты. То есть можно говорить о психологическом переключении.

2. В показаниях непосредственных виновников сдачи обращает на себя внимание навязчивое повторение семиотических конструкций “машинально”, “как в тумане”, “я не осознавал, что делаю”, “я находился как будто во сне”, указывающее на бессознательный характер поступков.

3. Отмечается амбивалентность поведения многих участников сдачи, отдававших с минимальным промежутком времени самые противоречивые приказания. (”Открыть огонь!”, “Ни в коем случае не стрелять!”, “Поднять белый флаг!”, “Приготовиться к бою!”, “Выбрасывать за борт затворы!”, “Не сметь портить орудия!”…)

4. Некоторые моменты сдачи практически полностью вытеснены из памяти обвиняемых и свидетелей. Так, только на броненосце “Орел” (который находился в бедственном положении и согласно Морскому Уставу имел право сдаться в плен) помнили процедуру подъема японского флага.

5. Наиболее необъяснима ситуация на “Изумруде”, который уже отрепетовав сигнал о сдаче неожиданно для всех дал полный ход и ушел из кольца японских кораблей. Вместо душевного подъема, который по идее должен был вызвать такой поступок, офицеры и команда корабля пришли в состоянии острой депрессии, которая на следующий день вылилась в форменный психоз (в результате чего крейсер был сначала посажен на мель в русских водах, а потом взорван “во избежание захвата японцами”, коих в радиусе сотни миль не было и не могло быть).

Напротив, психическое состояние команд сдавшихся судов оставалось почти нормальным. Во всяком случае, среди офицеров не было самоубийств или серьезных психических расстройств.

Такая парадоксальная психическая реакция требует объяснений.

Все эти факты хорошо объясняются гипотезой о динамических эгрегорах, которые я назвал модификаторами поведения. В самом деле, нам известно, сколь мощное воздействие на психику могут оказать обычные статические объекты. На стадионе, в Храме Господнем, на первомайской демонстрации естественно вести себя в соответствии с “пожеланиями” местного эгрегора. В этом случае ты будешь вознагражден состоянием, близким к эйфории. Если же ты решил противопоставить себя воле этого эгрегора, то последствия в виде головной боли, дурного настроения, депрессии не заставят себя ждать. Можно сказать, что в подобных “полях” модифицируется восприятие человека. (“Но ты же знал, что дракона убил не бургомистр?” - “Дома знал, а на параде…¹²“)

Предположим теперь, что некоторые эгрегоры существуют не в пространстве, а во времени, представляя собой сюжеты. В отличие от обычных информационных объектов, для жизнедеятельности которых требуется лишь сам факт наличия людей-носителей и информационного поля, их связывающего, для объектов динамических непременным условием существования служат определенные поступки людей. И такие объекты оказывают на людей психологическое воздействие, модифицируя их поведение и заставляя подчиняться логике сюжета, даже если внушенные действия абсолютно не соответствует их натуре¹³. В рамках этой модели очевиден список сдавшихся кораблей: воздействие оказывалось лишь там, где капитуляция была важна сюжетно. Объяснима амбивалентность поведения - императивы личности боролись с императивами модификатора. Понятна ситуация с “Изумрудом” - наказание за ослушание.

Бессознательный характер поведения и эффект вытеснения указывает на то, что механизмы воздействия модификатора на личность находятся глубже уровня сознания.

Модель модификаторов объяснила довольно многие загадки человеческой истории и вызвала интересную дискуссию (в которой, в частности, было дано определение нирваны как состояния, позволяющего человеку выйти из кругооборота сюжетов и, следовательно, не подвергаться воздействию со стороны каких-либо динамических модификаторов), но она отнюдь не прояснила ситуацию с современной Америкой. Во всяком случае, гипотеза, укладывающая отмеченные нами особенности США в некий сюжет, не подтвердилась. Более того, оказалось, что как раз американская история по сравнению с европейской или японской подчеркнуто бессюжетна или слабо сюжетна.

Архетипы. Существенные отличия США

Итак, я вторично наткнулся на свидетельство относительной бедности высокоорганизованных информационных структур США. Не только статические, но и динамические эгрегориальные поля проявлялись в этой стране сравнительно слабо. Было, однако, не ясно, имеет ли отмеченная особенность американской культуры какое-то отношение к исследуемой проблеме.

Модификаторы поведения представляют собой сложные, многоуровневые социальные и исторические сюжеты, восходящие, насколько можно судить, к мифам. Однако известны и значительно более древние биологические сюжеты, которые лежат в основе этих мифов. Такие сюжеты были изучены К. Юнгом и получили название архетипов.

Архетипы рассматривались Юнгом как воплощения коллективного Бессознательного, так что бессознательный характер воздействия модификаторов на личность роднит их с архетипами.

Но в таком случае не означает ли малая сюжетность американской истории недостаточную насыщенность коллективного Бессознательного архетипами? И что должна означать эта самая “недостаточная насыщенность архетипами”?

Вдали от могил предков - американские пионеры

Сегодня ученикам старших классов взбаламученные перестройкой и настропаленные конкуренцией социологи раздают вопросики: “Как бы это цивилизации избавиться от войн и возможно ли это?” Настроенные на продолжение образования прагматичные детки бодро отвечают, что нужно искать компромиссы и развивать дипломатию, забыв давненько уже сформулированное сторонниками ТРИЗ¹⁴ правило: для противоборствующих сторон компромисс всегда хуже любой из альтернатив. Какая бы теория личности вам ни попалась, психологи так или иначе сходятся на том, что юность - это возраст экспансии, и если государство не найдет этой экспансии выход, то будет война, ибо никакой другой формы коллективной сублимации в существующей цивилизации пока не выдумали.

Экспансия - великая сила. Юные варвары, растворившись в Римской империи, были безжалостно поглощены более структурной системой организации жизни, превратились в новых римлян и заложили века спустя основу нашей пресловутой демократии.

Петровская Россия во главе с молодым царем яростно развивала экспансию на море и обрела черты смеси западных дворов и эклектическую западную застройку дворцов и площадей.

Все экспансии, будь они прогрессивны или хаотичны по мнению придирчивого историка, так или иначе занимали на время от юности до взросления значительную часть молодежи страны и назывались в странах периодами изменений, перемен, революций, реформ и т. д. И похожи эти периоды были лишь тем, что экспансия приходилась на какое-то уже богом и людьми обжитое место, и это место, а также знания и прочие блага перераспределялись в пользу юных агрессоров, а уж чем они за это платили, зависело от их военного искусства, своевременности и конструктивности агрессии с точки зрения обобщенного Всевышнего…

Интересно, что даже духовные экспансии, они же религиозные и идеологические, как правило, направляют своих воинов на уже обжитые кем-то идейные пастбища и перекраивают оные с энтузиазмом, закрепленным в крови воинствующими рыцарями прошлого.

Опыт предшествующих поколений значим для Европы. Значим он и для России, потому что со времен становления государства традиционность культуры, оформленная в семейную жизнь людей, осуществляла медленный поворот жерновов истории. Уж который век, как только клюнет жареный петух перемен, снова и снова уповаем мы на сказки, песни, обряды, наряды давно минувших дней и переименовываем улицы “туда” и “обратно”, закрепляя заклинаниями языка возвращение назад - к образам, прообразам, отцам, праотцам и архетипам.

А Новый Свет так разительно отличался по своему происхождению от всех видов экспансий, что, как водится, это не сразу и заметили. Эпоха географических открытий породила колонии, обогащение культур, создание нового поколения людей свободного поиска. Это ведь были почти полеты в космос: уплывающие в никуда корабли, без надежды и со страхом, без страха и с надеждой. Но люди иногда возвращались, огрубевшие от чужого солнца, пережившие “сто испытаний и двести чудес”, они возвращались к медленно вращающемуся миру Европы XVII века, и он добросовестно ассимилировал бродяг в себя прагматизмом их подрастающих сыновей…

Они возвращались… К семьям или образцам семей… К традициям или памяти о традициях…

Американская цивилизация строилась на хитром сплетении трех китов: забыть-выжить-найти. Мир, который лежал перед завоевателями, был информационно пустынен, индейцы, структурно слабые организационно и свободные идейно, не могли оказать на завоевателей никакого влияния, кроме закрепления в их памяти возможного для сознания разрыва в уровнях людей. Европейцы, уехавшие на одну жизнь в далекие индийские колонии, носили в своем сердце кто родовой герб, кто образ лондонской лавочки, кто портрет возлюбленной в воротах Вестминстерского аббатства. Американцы уезжали от предавшей, изгнавшей и неугодной им Европы. Они забывали, потому что хотели забыть, у них закрепилось это генетически, уже во втором поколении - им было некогда сентиментальничать - они строили Антиевропу, Антимир, Антисебя и преуспели в этом. Англичане до сих пор питают стойкое отвращение к американцам, не за то ли, что свою мечту те построили не очень-то соблюдая английские законы и традиции?

Уже древние греки понимали, что боги нуждаются в жертвах и молитвах и умирают без них. Американцам было некогда молиться всерьез¹⁵.

Случайно сказанное слово, прочитанная прохожим молитва, индейцы со своими нарядами и обрядами - все это в сумбурном клубке определяло воспитание юных американцев, а до могил предков и домов бабушек было далеко, а дома были только те, что построили отец с дядькой, и мир ложился перед ребенком как опасный край, где нужно поменьше рассуждать - побольше действовать - поменьше мечтать - побольше угадывать - поменьше верить - побольше подозревать. И вот тогда можно строить-жить-властвовать над миром. И - много места и много свободы, и это край сильных, не обремененных воспоминаниями молодых людей. Так, благодаря изоляции от Европы, Америка обрела групповую солидарность в борьбе за свое величие и процветание. Люди, избавленные от вечных тягот традиционных социальных программ, наделенные неназванной землей, создали гортанный язык - смесь огрубленного английского с вербализацией терминов прогресса.

Интересно, именно отрыв молодых, отчаянных и отчаявшихся людей от земли предков так мощно снял многие ограничения традиционных социумов Европы, что активная индивидуальность, не задавленная никакими условностями, кроме эрзаца протестанской религии, необходимости выжить и следствия этих двух китов - изобилия здравого смысла, росла и развилась в нечто свободное от комплексов, но и избавленное по сей день от порожденной этими комплексами культуры. Американцы уехали с земли, где жил Бог, и истовая, экстатическая вера в него, и порожденная этой верой культура. Католицизм Европы мог вызывать любые нарекания в эгрегориальной жесткости насаждения своих идей, но он породил Боттичелли и Микеланджело, Рафаэля и Тинторетто, блестящую литературу, пленительную поэзию и религиозную, духовную скульптуру, только символами своими рождающую даже у атеистов преклонение перед Богом, во имя которого было создано такое. Культура Европы зарождалась в сомнениях и противоречиях души создателя, его обращений к Богу, страха Его предать, сублимации комплексов, очищения и медленного философского, глубокого и внутреннего осознания действительности. Культура Америки могла родиться только как память о своем феномене, как случайный каприз свободного времени первооткрывателей, как ремесло устроителей государственных структур, но вовсе не как служение великой вечности, именуемой Господом. Как древние художники, писавшие свои наскальные полотна во имя удачной охоты и последующего за нею ужина, американские творцы могли создать только массовую культуру, культуру потребляемую, а не сопереживаемую. Вырвавшись на свободу, колонизаторы не только заменили землю с корнями предков на пустынные и безымянные земли, но и поменяли веками примеряемое Небо с сияющим Иисусом на холодный Космос, который управляется прагматичным богом, приветствующим труд и здравый смысл. И вот под влиянием этого-то признавшего прибыль Бога американцы очень быстро отказались от сомнительных путей всех этих искусств и философий и стали развиваться под знаменем технологии.

Они жили “здесь и теперь”, как учит сегодня всех желающих вездесущее нейролингвистическое программирование (НЛП). Они изобрели ровно столько видов упаковочных материалов, продуктов и агрегатов, сколько требовало ближайшее будущее, они обучили своих неразумных чад многим великим правилам, таким как “цени проверенные факты”, “делай полезные поступки”, “улыбаясь, проходи мимо”, “смотри на этот мир и находи себе в нем удобное место”. На этом сломалось некоторое количество будущих поэтов, бродяг и мизантропов, зато энтузиазм по устройству своего места в социуме захлестнул все слои населения. Ученые, теоретики и историки были чудненько поставлены на службу “теперь”. Американцы собрали базы данных, систематизировали факты, стусовали системы разных представлений в модели обучения и полетели вперед на бинарной, сиречь двухколесной, системе управления и образования. Я смотрю на Большинство, и очень быстро получается пообтесанное большинством Я. “Психологию большинства”, наверное, создали дух К. Маркса в союзе с духом Дж. Оруэлла. Два сапога устойчиво менялись на один топор, а улыбка великого Карнеги заменила весь набор противоречий коммуникации, о которых ранимая Европа уже которое столетие создавала бессмертные романы. Драйзер довольно подробно описал становление американского капитализма и банальный набор трагедий американских обывателей. “Я Мэрлин, Мэрлин, я героиня, самоубийства и героина…”

Прошли времена, и началось то самое “свободное время цивилизации”, когда хватает на еду, управление и досуг, и можно уже о душе подумать, то есть зрелость наступила - по-нашему, по-европейски. И случилась, спустя пять веков от начала колонизации Северной Америки, очень гармоничная ситуация - молодость у дитяти, покинувшего родителей, оказалась полной трудов и опыта, а зрелость оказалась награждена технологическим комфортом и бездной свободного времени на осознание случившегося.

Шестидесятые годы: АУМ

Великая АУМ (Американский университет Мастеров [психологии]) родилась в США на стыке современных технологий, позволивших в домашних условиях осуществлять отключение от реальности в изолированных ваннах, и безудержного порыва вечно экспансивного сознания вперед. Начинить собою космос, астрал и прочие трудноопределяемые реалии, колонизировать и установить американский флаг! Для молодых это был лучший выбор, чем Вьетнам, чем беспечное скалолазание или бездумное обогащение. Семинары проникновения в неведомое, внутрь себя и прочие погружения в обход и налево от американской модели “получил - потратил” наводнили все сколько-нибудь интеллигентские среды. В параллель с этим духовным подъемом рядовые американцы, вскормленные идеями получать пользу от того, что есть (если уж оно есть и его нельзя съесть), вмиг оказались “премного обязанными” народившимся психоаналитикам, арт-терапевтам и прочим хелперам, которые по роду своей деятельности должны были (а как же иначе?) отвечать за порядок в их душах (ну, не самим же им, в самом деле, этим заниматься?). Система образования быстро расплодила отмеренное количество юристов для составления и соблюдения новых законодательных актов отношений людей с психоаналитиками или через психоаналитиков. Может быть, исследователи нирваны в тоске покинули эту землю, отследив такой странный прогресс… Может быть. Впрочем, Алан Уотс писал свой горный дневник вдали от точек сгущения обывателей. И очень даже похоже на то, что он не тяготился печальными духовными обстоятельствами страны, где остановился на время путешествий во Вселенной. Но его смерть почти совпадает с созданием АУМ, которой он был инициатором. Как смерть Р. Желязны и А. Азимова - с полной и окончательной победой американского образа жизни.

Отступление о высоких и низких технологиях

Вывод о несоответствии экономического баланса производства и потребления в США основывался на предположении о том, что основная цивилизационная экономическая характеристика - производительность труда - соответствует европейской. На сегодняшний день все исследования это подтверждают. Производительность труда в развитых странах в первом приближении одинакова (что не удивительно при современном уровне индуктивных процессов), и США на общем уровне если и выделяются, то не в лучшую сторону.

Поставим, однако, вопрос: может ли производительность труда быть выше среднеевропейской, причем не на проценты, а в разы, еще лучше - на порядки?

Оказывается, теоретически может.

Представьте себе, что вы объясняете представителю охотничьего первобытного племени, что в долине реки Нил живут сотни тысяч и даже миллионы людей. Что он вам ответит, если сумеет правильно оценить цифры?

“Не-а, не может такого быть… Во всем мире не найдется столько мамонтов, сколько нужно, чтобы прокормить такую ораву…”

Человечество знало два великих экономических скачка, каждый из которых выводил экономику на принципиально новый уровень и создавал изобилие, воспринимаемое как “земной рай”. Это - неолитическая революция с переводом от присваивающего к производящему хозяйству и промышленная революция с переходом от экстенсивного к интенсивному производству. Поскольку достигнутый экономический уровень не может нас удовлетворить, сейчас активно создаются модели новой “насыщающей” экономики, лежащий за индустриально-постиндустриальной стратой.

Такая экономика может быть создана на пути программирования големов и создания последовательности автоматических нерыночных регуляторов спроса-предложения либо - на основании реализации в производстве заведомо неустойчивых (хаотических) систем.

Насыщающую экономику нельзя получить просто внедрением в производство новых и новых высоких технологий. Она сама должна быть высокой технологией.

Мы называем здесь т е х н о л о г и е й проектор информационного пространства на объектное. Назовем м и к р о т е х н о л о г и е й (л и ч н о й т е х н о л о г и е й) проектор присоединенного семиотического пространства на объектный мир. По сути своей микротехнология - это совокупность навыков, позволяющая личности решать встающие перед ней задачи. (Например, умение читать или навык работы с компьютером представляют собой примеры микротехнологий.)

Будем понимать под м е т а т е х н о л о г и е й проектор информационного пространства на пространство технологий (технология технологий). Следствием известной теоремы о замыкании метаязыков является утверждение: метатехнология метатехнологий есть метатехнология.

Интуитивно известно и широко используется разбиение множества технологий на “хай-” и “лоу-” - “высокие” и “низкие” технологии. “Низкая технология” может быть названа “функционально неграмотной”.

Алгоритм существует, в принципе он позволяет получить необходимый результат. Но для получения этого результата используются все доступные ресурсы системы (прежде всего, время и деньги). При этом удается получить только самый минимум. (Ребенок умеет писать под диктовку, но ни о какой эстетике, тем более о придании тексту самостоятельного смысла речь не идет.)

То есть мы считаем характерным признаком низкой технологии использование всех доступных ресурсов для получения минимального заданного результата. Напротив, высокие технологии рассматривают этот минимальный заданный результат лишь как элемент некоторой функционирования некоей технологической надсистемы.

Чисто формально низкие и высокие технологии отличаются мощностью множества граничных условий решения задачи. Т е х н о л о г и я т е м в ы ш е, ч е м б о л ь ш е е к о л и ч е с т в о г р а н и ч н ы х у с л о в и й о н а п р и з н а е т с о в м е с т н ы м и.

Технология порождается наукой. (Наука понимается, естественно, как оператор, устанавливающий соответствие между областями информационного пространства, гомоморфными объектному миру.) Наука может породить произвольное множество технологий, в том числе - и пустое множество.

Назовем науки, порождающие более десяти разнообразных технологий р а з в и т ы м и, науки, не породившие технологий (социология, история, экономика) с л а б о р а з в и т ы м и, науки, породившие порядка одной технологии, - п о р о г о в ы м и.

Пороговые науки представляют особый интерес, так как их развитие сопровождается включением в технологический оборот областей человеческой жизни, ранее находящихся в “первобытном состоянии”. Таким образом, есть основания рассчитывать на порождение такими науками “ливня технологий”.

К настоящему моменту на пороговый уровень вышли психология и нетрадиционная (безлекарственная) медицина. К этому уровню приближается социология. Хотелось бы надеяться, что и экономика, освободившись от религиозных догматов монетаризма, сможет в ближайшие десятилетия породить хотя бы одну, пусть плохонькую, но технологию.

[Из неопубликованной статьи "Высокие технологии в психологии".]

Подведение итогов. Теорема Бромберга

А может быть, уже породила?

Для того чтобы быть гегемоном мира индустриальной экономики достаточно иметь в своем распоряжении совсем небольшие производительные мощности экономики насыщающей. Внешний наблюдатель, рассматривающий ситуацию на индустриальном уровне, вообще ничего не заметит, кроме бьющего в глаза процветания. Вспомним притчу о системе автоматического наведения - битое стекло и жгуты проводов - и микросхема с батарейкой… по сути, вся традиционная экономика оказывается призраком, фата-морганой, “муляжом для публики и иностранных разведок”, и США может строить не несчастные девять, а все девятьсот ядерных авианосцев, только они никому не нужны (как, впрочем, не нужны и девять, но по инерции мышления этого еще не заметили.)

Но - откуда в Штатах насыщающая экономика?

Мы выяснили уже, что эгрегориальная и архетипическая структуры в США заметно ослаблены и всегда были ослаблены. Мы поняли, почему это произошло (механизм “ухода в никуда” в период колонизации, потеря могил предков, храмов, всего пространства Европы, заключающего в себя ее тысячелетнюю историю). Мы осознали важность того факта, что в Америке не жил Маленький Народ кельтских мифов и Бог Живой, христианских легенд. Осталось ответить на вопрос, к чему это должно было привести.

Слабость архетипической структуры вынуждала создавать собственные сценарии биологического поведения. В харрисменте и в феминизме мы видим проявление трагедии тех, кто работоспособные сценарии создать не мог.

Слабость эгрегориальной структуры означала отсутствие “крыши” и постоянный энергетический голод души, внезапно посаженный на “голодный паек”. В “американском прагматизме”, “американском патриотизме”, “американской мечте” и “американском образе жизни” мы видим эрзац эгрегора, подаренный нищим духом.

Слабость воздействия модификаторов поведения приводила к взрывному росту проблем коммуникации. В работе Дейла Карнеги и в меньшей степени в действиях НЛПистов мы видим попытку создать протез модификатора.

Итак, все что мы видим - творения неудачников? Но тогда должно быть что-то, чего мы не видим, поскольку современное состояние Америки никоим образом не приводит нас к выводу о глобальной неудаче.

Я утверждаю, что в условиях снижения информационного воздействия американский народ оказался - в согласии с положениями экзистенциализма - обреченным на свободу и попал в условия теоремы Айзека Бромберга¹⁶ о неизбежном расслоении социума на две подгруппы - большую и меньшую, причем меньшая группа необратимо опережает большую по уровню развития. Иными словами, я утверждаю, что в Соединенных Штатах Америки реальная власть принадлежит л ю д е н а м, использующим плоды высоких психологических технологий для обеспечения функционирования насыщающей экономики.

Слово произнесено.

Гипотеза люденов

В шестидесятые годы США пережили тот психологический бум, который сейчас только начинается у нас. Разумеется, тогда нас это не интересовало: коммунистический эгрегор решал проблемы межличностной коммуникации автоматически и в целом лучше, чем первые американские психотерапевты и конфликтологи начала шестидесятых. Так первые пароходы безоговорочно проигрывали сравнение с парусниками и признавались годными лишь в качестве буксировщиков в портах. Но возможности эгрегориальной регуляции оказались все-таки ограниченными…

Кто-то первым вышел на высокотехнологический уровень, и когда-то это случилось. Вероятно, отдельные метагомы появлялись с той или иной частотой всегда¹⁷. Но лишь в Америке конца пятидесятых (или начала шестидесятых) они осознали себя: АУМ либо какая-то иная группа сумела разрешить “проблему скачка”.

Усвоение человеком новых умений происходит только с к а ч к о о б р а з н о. Имеет место переход между двумя психическими состояниями: “я никогда не пойму, как это делается, и не смогу этого делать” и “это настолько очевидно, что я не могу понять, что здесь можно объяснять”. Если не говорить о первых годах жизни ребенка, скачки данного типа происходят:

- при овладении чтением;

- при овладении письмом;

- при всех стандартных расширениях множества чисел (дробные, отрицательные, рациональные числа, но не комплексные числа);

- при овладении понятием бесконечно малой величины и следствий из него (пределы);

- при овладении дифференцированием:

- при овладении интегрированием;

- при овладении комплексом специфических умений, образующих специальность;

- при овладении комплексом специфических умений, образующих явление информационного генерирования (иначе говоря, при переходе от изучения науки или искусства к осознанному профессиональному творчеству).

Заметим, что на любой из этих стадий по причинам, которые нам не вполне ясны, с к а ч к а м о ж е т не п р о и з о й т и. Это означает, что некоторое умение не перешло в стадию неосознаваемого профессионального применения и не может произвольно использоваться личностью для решения возникающих перед ней проблем. При этом необходимый алгоритм в п о л н е м о ж е т б ы т ь и з в е с т е н. Иными словами, человек знает буквы. Он знает, как их писать. Он может складывать из них слова. Он может написать предложение. Но! Эта работа потребует от него напряжения всех умственных и большей части физических сил. В связи с тем, что все ресурсы мозга расходуются на процедуру письма, неизбежны ошибки. Очевидно, что, несмотря на формальную грамотность (знание алгоритма есть), человек не может заниматься какой бы то ни было деятельностью, для которой одним из базовых или хотя бы значимых навыков является умение писать. Подобное состояние личности широко известно в современной педагогике и называется функциональной неграмотностью. Точно так же можно говорить о функциональном неумении интегрировать (весьма частая причина отчисления студентов с 1-х, 2-х курсов физико-математических специальностей).

Любопытно, что на более высоких ступенях скачок не происходит настолько часто, что это даже считается нормальным. Формула: “Отличный студент, но неудачно выбрал себе призвание. Ну, не физик он по мышлению - что тут поделать?” (не произошел скачок, позволяющий автоматически применять определенный - в данном случае физический - стиль мышления). Что же касается а в т о м а т и ч е с к о г о т в о р ч е с т в а, то эти понятия вообще считаются несоединимыми, а людей, для которых процесс создания новых сущностей в науке и культуре есть обыденная профессиональная работа, не требующая особого напряжения сил, называют гениями. Однако же ребенку, больному функциональной неграмотностью, сверстник, овладевший письмом настолько, что он даже в состоянии писать, не глядя в тетрадь, тоже покажется гением!

Тем самым мы приходим к выводу, что творчество на уровне простой гениальности в принципе доступно каждому. Вопрос, что лежит на следующем “щелчке”, чрезвычайно интересен, но выходит за рамки данного конспекта.

Современное образование транслирует учащемуся знания (90 процентов которых, как показали исследования, благополучно и почти немедленно забываются) и очень ограниченное количество навыков, скачкообразно переводящих личность на следующую ступень интеллектуального или физического развития. Следует четко осознать, что бесконечные школьные упражнения и домашние задания, изнуряющие спортивные тренировки - все это не более чем бесконечные “броски кубика” в надежде на выпадение счастливой цифры - в надежде на “щелчок”. А “щелчок” может произойти с первой попытки. Может не произойти никогда. Соответственно, принцип “повторенье - мать ученья” (или, что ближе к истине: “если зайца долго бить, он научится курить”), в сущности, сводится к давно и справедливо заклейменному ТРИЗовцами “методу проб и ошибок”. В общем, хочется вспомнить группенфюрера Мюллера: “Разведчик или ломается сразу, или не ломается никогда - за исключением довольно редких случаев, когда его удается расколоть, используя специальные методы”. Те 3-5 процентов, на которые удается повысить характеристики обучаемого за счет долгих тренировок, как правило, не стоят и десятой доли затраченных усилий.

По сути, скачкообразный характер перехода между ин- и аут- состояниями при “щелчке” наводит на мысль, что речь идет о структурном преобразовании психики. То есть “щелчок” требует разрушения структуры (образа мышления, картины мира) и создания другой, в которую новый навык включен “аппаратно”, чтобы использоваться автоматически. Отсюда вытекает педагогическое значение процедур временной смерти (инициационные процедуры), помещения в обедненную/обогащенную/регулируемую информационную среду, приема лекарственных средств, снижающих входное сопротивление психики. Другой вопрос, что все эти приемы в лучшем случае относятся к низким технологиям, в худшем - лежат на дотехнологической стадии…

Заметим также, что современный человек, более-менее овладевший ресурсами своей психики на дотехнологическом уровне, по сравнению с обезьяной того же веса выносливее, сильнее, жизнеспособнее, быстрее. Наконец, он в среднем втрое дольше живет. Овладение ресурсами психики на низкотехнологическом уровне, по-видимому, позволит решить проблему “обычных” болезней. “Человек разумный” становится “Человеком здоровым”. Но тогда на высокотехнологическом уровне не превратится ли он в “Человека бессмертного” (в смысле желязновского Эмбера)?

[Из неопубликованной статьи "Высокие технологии в психологии".]

Итак, людены? Те самые - описанные в “Волнах…” А. и Б. Стругацких. Метагомы, следующая ступень эволюции человечества. Метагомы, возникшие не в коммунистической, а в буржуазной страте. Факт, наводящий на печальные размышления.

Если не отбросить эту гипотезу по разряду “Бога из машины”, придется признать, что она довольно легко объясняет все отмеченные противоречия.

Низкая эффективность образования? Люденам оно вообще не нужно. Огромные затраты на образование? Скорее всего, в реальности это затраты на механизм отсева. И с точки зрения возможностей люденов - умеренные.

Сверхэффективная экономика? Да, насыщающая, базирующая на технологии “скачка” и, наверное, не на ней одной.

Противоречие между слоем люденов и остальной Америкой обеспечивает развитие и самое существование этого социума. За это нация платит катастрофическим оглуплением основной части населения и неспособностью выжить в отсутствие контроля и помощи со стороны люденов. Зато “народ” является носителем идеи величия Америки, которое не им создана и не за его счет существует (строго говоря, люденам, а они и есть Америка, основная масса только мешает, но существование их необходимо для процветания самих люденов, а их деградация - для дальнейшей эволюции люденов). Вместе людены и народ образуют два полюса социального двигателя.

“Феномен Брюса Стерлинга” объясняется существованием сравнительно большого (по сравнению с люденами) слоя людей, испытавших индукционное воздействие самих люденов или люденовских технологий.

Антисоветизм люденов, их “переключение” плана Азимова на свои возможности и доведение его до успешного конца могут быть объяснены как атавистическими мотивами (в конце концов людены порождены американской нацией и американской культурой, и, как бы то ни было, враги Америки - их враги), так и мотивами самосохранения (поскольку людены не бессмертны и серьезные войны с применением оружия массового поражения в их планы не входят, они решили проблему кардинально быстро и с наименьшими обоюдными потерями уничтожили одну из сторон конфликта - разумеется, не “свою”). А может быть, им просто захотелось поставить какой-то непостижимый для нас социальный эксперимент, и они выбрали страну, которую не жалко…

Так что план Азимова был выполнен, хотя и не так, как хотелось бы автору. Второе Основание не построило вместе с Первым Галактическую Империю Земной Нации.

Оно уничтожило Первое.

Вместо заключения

Я пришел к мертвому и сказал: // “Дай несколько твоих птиц. // Мне не хватает войска // Для победы над пустотой”. // Он улыбался. // Когда они поднялись в воздух, // Я понял свою ошибку: // Ни разу еще небо // Не было таким.

Карен Джангиров.

- Нет, - сказал Бруччо. - Должно же быть какое-то иное объяснение…

- Другие объяснения мы же сами исключили, забыл? Но тебе нужны доказательства… Пусть кто-нибудь пройдется по воздуху.

Г. Гаррисон.

А в ответ мне: “Видать, // Был ты долго в пути. // И людей позабыл. // М ы в с е г д а т а к ж и в е м.

В.Высоцкий.

Примечания:

¹ Статья написана весной 1998 года, до начала работы над “Тихоокеанской премьерой”. По различным причинам она не была опубликована, хотя обсуждалась на ряде литературных и политологических семинаров. Предлагаемая версия незначительно сокращена.

² А. Азимов. “Основание”.

³ А. Азимов. “Основание”.

⁴ Пример Великобритании характерен, поскольку в начале столетия она находилась точно в таких же условиях, что и нынешние США: фунт был резервной валютой, Лондон - центром мировой торговли, и страна получала сверхприбыли, положенные гаранту системы мировой морской торговли.

⁵ Мне могут возразить, что медицина и юридические услуги в США платные, а затраты на образование большей частью несут конкретные штаты, а не федеральный бюджет. Так оно и есть, и ничего это не меняет. Мы же считаем интегральный баланс расходов с доходами в масштабах всей страны - составляем баланс общества, а не государства. Поэтому нам не принципиально, кто именно непроизводительно тратит деньги: федерация, штат или отдельный гражданин. В любом случае они выбрасывают на ветер превращенный в деньги труд - свой или чужой.

⁶ Р. Шекли “Обмен разумов”.

⁷ Для сравнения: значительно более примитивный проект “Спейс Шаттл” разрабатывался 15 лет, далее около года шли испытательные полеты. Лишь после этого система была допущена к рабочей эксплуатации. И, как показала катастрофа “Челленджера”, преждевременно.

⁸ Конечно, успешные операции с заведомо отрицательной устойчивостью историку известны. (Атака Перл-Харбора, например. Или африканская кампания Роммеля.) Но как раз для американцев подобные действия никогда не были характерны. Попытка при Картере освободить заложников в Тегеране малоустойчивой операцией (с двумя дозаправками на неприятельской территории) закончилась провалом, человеческими жертвами и крахом многих карьер.

⁹ Оперативная информация: в описываемый период технический уровень нашей и американской космонавтики был в целом сравним (об этом можно судить по близкому количеству пусков, примерно одинаковому проценту аварий, сбоев, человеческих жертв). Одновременно с “большой” (пилотируемой) в СССР разрабатывалась “малая лунная программа” - доставка на землю лунного грунта автоматической станцией. Идея, конечно, не такая амбициозная, как проект “Аполлон”, но и технически много более простая. Успешным оказался лишь третий запуск, в 1970 г. Еще раз повторю: элементная база шестидесятых годов не позволяла организовывать лунные экспедиции. То есть позволяла. Но на пределе.

¹⁰ В статье этих авторов “Голем хочет жить” было убедительно показано, что государственный административный аппарат и все эквивалентные ему системы представляют собой искусственный интеллект и обладают собственным поведением. В дальнейшем понятие “голем” было расширено на любые квазиживые объекты, элементной базой которых являются люди.

¹¹ Термин “эгрегор” имеет широкий семантический спектр: разные школы употребляют его в разном контексте. Эгрегоры относятся к числу высокоорганизованных квазиживых объектов со сложным поведением. На интуитивном уровне восприятия эгрегор - это голем, в который вселилась чья-то бессмертная душа, иначе говоря, это голем, обладающий свободной волей, а значит, и определенным творческим потенциалом, опирающимся на коллективное бессознательное его реальных или возможных адептов, информационный объект, имеющий признаки личности.

Можно определить эгрегор, как общее психо-семантическое поле больших групп людей, выделенных по какому-то значимому признаку: христианский эгрегор, национальный эгрегор и т.п. Понятно, что такой объект подпитывается личностной энергетикой своих адептов, и в этом смысле можно говорить о паразитизме. С другой стороны, за служение эгрегору человек всегда получает воздаяние: чувство защищенности (эффект “крыши”), дополнительную энергетику, информационные озарения и т.п. При этом речь идет не только о перераспределении ресурсов, когда некие “жрецы” живут за счет паствы. Эгрегор, насколько можно судить, энергетически взаимодействует, во-первых, с другими эгрегорами, а во-вторых с такими сущностями, как Земля и Космос. Соответственно, подключившись к достаточно мощному и развитому эгрегору, можно получать помощь из прошлого или будущего, из миров-Отражений, из глубин собственного подсознания. Можно дочиста “ограбить” незадачливых партнеров, столь мощной крыши не имеющих. Но платой за это будет твоя душа, которая, растворившись в личности эгрегора, усилит его. В принципе, можно сказать, что ближе всего к нашему представлению об эгрегоре находятся древние боги. В смысле А.Городницкого: “На Олимпе же богов бессмертных много\\ Кто-нибудь да согласится нам помочь”.

¹² Е.Шварц. Дракон.

¹³ В дальнейшем мне удалось отыскать в истории еще несколько событий, общепризнанных, как естественные и едва ли не единственно возможные, хотя их психологическая недостоверность бросается в глаза: капитуляция Германского флота в 1918 г., самоубийство Гитлера, расстрел царской семьи, якобинский террор.

¹⁴ Теория решения изобретательских задач. - Прим. ред.

¹⁵ Мне, разумеется, известно, что первоначальная эмиграция в Новый Свет носила по преимуществу религиозный характер и что французские гугеноты и английские пуритане часто и в общем искренне молились. Но протестантский бог, рожденный и живущий в Америке, имеет мало общего с Христом, а американская прагматичная молитва - с той жертвой, которая поддерживает существование эгрегора. Старый Бог умер в Америке, им пришлось верить в нового Бога. И они поверили.

¹⁶ А. и Б. Стругацкие. “Волны гасят ветер”.

¹⁷ И, может быть, именно они ответственны за странное стечение обстоятельств, решившее судьбу сражения у атолла Мидуэй и вместе с ним - всей Тихоокеанской войны. Управление случайностями - одна из высоких психотехнологий, метафорой которой служат многие философские учения Запада и Востока. Эта технология известна с глубокой древности, но до последнего времени она никогда не использовалась в военной и политической борьбе.

Особое значение руководство избирательного штаба Б.Обамы придавало формированию благожелательной, доверительной атмосферы в команде кандидата. Так же как и в России в США перед волонтерами (агитаторами) стояла непростая задача — привлечь к участию в компании людей аполитичных, ранее не голосовавших. В компании участвоваломножество инициативных групп. По словам Д.Плаффа самым сложным было воодушевить, вдохновить людей, заставить поверить в успех, замотивировать. К сожалению, создание позитивного, командного настроя в партийной структуре и штабе большая редкость. Умение делегировать полномочия, выслушать и учесть предложения с мест, поощрить за инициативу и поблагодарить участников процесса — редкие, но такие важные качества руководителя организационной структуры.

Плафф и Роберт Байер утверждали, что доверили избирательную кампанию рядовым членам команды. Они говорили сторонникам: «Вы можете изменить страну, вы можете укрепить страну, вы можете сделать Америку еще лучше!». Чтобы убедить людей они подчеркивали фактор времени. «У нас есть шанс сделать выбор, но нет возможности отдать управление страной еще на 4 года дилетанту».

Схема работы с избирателями американцами была следующей:доведение информации, регистрация, привлечение к участию и мобилизация. Информация поступала к избирателю как традиционными путями (агитация «от двери к двери», почтовые сообщения, встречи, СМИ), так и с помощью электронных рассылок по базам данных и социальным сетям. Активно использовались смс-сообщения. Использование Интернет технологий в России пока остается на очень низком уровне. Но это, безусловно, самый эффективные, дешевые и перспективные технологии. Будущие российские выборы выиграет та партия, которая будет более современной, открытой, оперативной и активной в информационном пространстве.

Ключевым аргументом в пользу Обамы было решение не использовать на проведение выборов финансовые средства крупных финансовых и промышленных предприятий и объединений. Привлекая деньги простых американцев, кандидат тем самым показывал, что является независимым от любого влияния. Он будет работать и защищать интересы граждан Америки. Если человек вкладывает в дело (в данном случае) в избирательную кампанию финансовые средства, пусть и совсем небольшие, 10 — 30 долларов, то он должен понимать, как они были потрачены и какой результат получен. Необходима максимальная прозрачность, четкость и внимание к финансовому донору. В нашей стране нет устоявшейся, распространенной практики сбора финансовых средств на ведение избирательной кампании. Даже партийные членские взносы вызывают бурю дискуссий, особенно в период экономического кризиса. Однако, приходится признать, что финансовый взнос является наиболее простой формой участия в избирательном процессе. Более того, он в определенной степени гарантирует, что человек придет на избирательный участок и приведет с собой своих близких, т.е. уровень его включенности в процесс достаточно серьезный.

Мотивацией к участию в кампании служит возможность решить определенную проблему. Если избирателей волнуют высокие налоги или система медицинского страхования, то кандидат, включивший в свою программу предложения по решению данного вопроса, может получить поддержку. Однако информация об этом должна поступить к заинтересованному избирателю и быть понятной. Штаб Б.Обамы провел огромную работу по Программе кандидата. Причем установка была следующая: «Посыл к избирателям не должен меняться. Он должен быть передан максимально большому числу людей. Он должен быть передан устами обычных, но уважаемых людей». Штаб получал от своих инициативных групп оперативную информацию о том, что думают о программе избиратели, какие у них есть ожидания и предложения. Избиратели чувствовали внимание и получали призыв помочь. Как может быть оказана помощь? Один из способов –побудить людей к самоорганизации в инициативные группы, побудить к творчеству, например к записи небольших видео или аудио роликов и их рассылке. Призыв к общению — «Расскажи друзьям!», «Поделись новостью!». Этот опыт популяризации Программы было бы неплохо позаимствовать у американских коллег.

И еще один тезис не хочется оставлять без внимания – это устремленность действий и месседжей избирательной кампании в будущее. Пример, разъяснение избирателям «Как мы победим в Техасе» или «что мы сделаем в первую очередь после победы». Работа, направленная в будущее – это работа с молодежью. Есть мнение, что молодежь не голосует и не интересуется политикой. Это оправдание для пассивности и серости стратегии. Молодежь талантлива, энергична. Ее надо вдохновить и предоставить ей возможность действовать. Если у кандидата или политической силы есть будущее, значит есть возможность развиваться, реализовываться и учиться. Вот такой американский видео-урок. А домашнюю работу будем делать сами.

Оригинал

Powered by ScribeFire.

I

Уважаемые коллеги, хочу сказать несколько слов о гуманитарных технологиях, о том, что они собой представляют, об их роли. В качестве эпиграфа – реальная история.

В 30-е годы XVII столетия во время Тридцатилетней войны Франция столкнулась с серьёзной проблемой – ситуационной необходимостью компенсировать недостаток военных сил и финансов. Сферой компенсации стала дипломатия. Но для побед в этой сфере нужно было некое новое сверхоружие. Его было поручено создать Декарту, который в то время работал над новым методом исследований, а следовательно рассуждений, аргументации и т.д. Ришелье «вышел» на Декарта через кружок интеллектуала-иезуита Мерсена и поставил некую задачу. Удовлетворяя свои страсть к творчеству и любопытство за государственный счёт, Декарт писал свои «Рассуждения о методе». Помимо собственно философской сферы, разработанный Декартом метод приспособили к сфере дипломатии, к ведению переговоров (сравните советский спутник как побочный продукт создания «оружия массированного возмездия» – межконтинентальных баллистических ракет). В результате, приспособив метод аргументации Декарта в своей сфере, французские дипломаты в течение 15–20 лет разделывались с дипломатами других стран так, как конкистадоры под руководством Кортеса и Писарро – с армиями ацтеков и инков. Иными словами, Декарт создал мощное информационное оружие, гуманитарную технологию убойной силы.

Мы привыкли употреблять термин «технология» применительно к технической, в лучшем случае – естественнонаучной сфере. На самом деле технология может быть социальной и гуманитарной, в смысле – относящейся к социальным, гуманитарным наукам. Наука об обществе (обществоведение в широком смысле) выполняет – так сложилось исторически – не только и даже не столько научную функцию (поиск истины), сколько функцию интеллектуального обеспечения господства господствующих групп, классов, их «культурной гегемонии» (А. Грамши), обеспечения общего рационального идейно-ценностного языка обслуживающих эти классы профессиональных групп. Недаром Мишель Фуко писал о «власти-знании» («le pouvoir-savoir») как некой единой целостности – властвующем знании, обеспечивающем и рационализирующем власть неких групп, а отец-основатель мир-системного анализа Иммануил Валлерстайн прямо отметил ненаучные (а ещё точнее – вненаучные) функции науки об обществе и вообще научной культуры как феномена: научная культура стала кодом братства мировых накопителей капитала. Она служила прежде всего для оправдания как их собственной деятельности, так и дифференцированного вознаграждения, – именно это неравенство было источником их благ. Научная культура поощряла технические нововведения. Она узаконивала грубое уничтожение барьеров на пути экспансии эффективности производства. Она породила форму прогресса, которая якобы принесла пользу всем, – если не сразу, то по крайней мере со временем.

Однако научная культура представляла собой нечто большее, чем простая рационализация. Она была формой социализации различных элементов, выступавших в качестве кадров для всех необходимых капитализму институциональных структур. Как общий и единый язык кадров, но не трудящихся, она стала также средством классового сплочения высшей страты, ограничивая перспективы или степень бунтовщической деятельности со стороны той части кадров, которая могла бы поддаться этому соблазну. Более того, это был гибкий механизм воспроизводства указанных кадров. Научная культура поставила себя на службу концепции, известной сегодня как «меритократия», а раньше – как «la carriere ouverte aux talents». Эта культура создала структуру, внутри которой индивидуальная мобильность была возможна, но так, чтобы не стать угрозой для иерархического распределения рабочей силы. Напротив, меритократия усилила иерархию. Наконец, меритократия как процесс (operation) и научная культура как идеология создали завесу, мешающую постижению реального функционирования исторического капитализма. Сверхакцент на рациональности научной деятельности был маской иррациональности бесконечного накопления.

Итак, современная (Modern) наука об обществе, будь то политическая экономия (экономика как дисциплина), социология, политическая наука и т.д. или их совокупность возникли как средство понимания некой реальности в определённых интересах определённых групп и, соответственно, навязывания этого понимания (в модифицированной форме) другим группам. Т.е. возникли как гуманитарная («информационная») технология, с помощью которой господствующие группы XIX–XX вв. могли бы разделываться со всеми остальными так, как Кортес и Писарро – с индейцами.

Неудивительно, что социальные науки (они же – гуманитарные технологии власти) возникали прежде всего из практических нужд. Политэкономия – из необходимости анализа рынка; социология – из необходимости создания новых институтов, адекватных индустриальному производству и способных превратить «опасные классы» в «трудящиеся классы»; политическая наука – из необходимости объяснить и/или поставить под контроль некие негативные процессы, начиная от социального распада Юга эпохи Реконструкции в США до фашизма и национал-социализма в Западной Европе.

Я уже не говорю об ориентализме, который Э.　Саид охарактеризовал как средство интеллектуального контроля над Востоком посредством его ориентализации, т.е. представления восточной динамики как ориентальной статики, застоя, пассивности путём применения к Востоку западных мерок, ценностей и понятий. А ведь западная социальная наука отражает не только определённые классовые интересы, но и вполне определённую социальную реальность.

II

Западная наука об обществе с её методами, понятийным аппаратом и «сеткой» дисциплин отражает такой тип общества, в котором чётко обособлены – и это зафиксировано институционально – экономическая (рынок), социальная (гражданское общество) и политическая (политика, государство) сферы, в котором власть отделена от собственности, религия – от политики и т.д. Возникает вопрос: как с помощью такой науки – слепка с буржуазного общества, – с её дисциплинами, методами и понятиями изучать небуржуазные, некапиталистические (докапиталистические, антикапиталистические – исторический коммунизм СССР) социумы? Социумы, где власть не отделилась от собственности, точнее, где есть некая целостность, которая, в отличие от Европы на буржуазной стадии её развития и особенно при превращении европейской цивилизации в Запад как ядро мировой системы, так и не разделилась на власть и собственность. Социумы, в которых «рынок» интегрирован в традиционные структуры производства и обмена, а потому его развитие не требует выделения из них и превращения – в единстве борьбы и противоположностей с монополией – в капитализм. Социумы, где «религия» и «политика» – единое целое – список примеров можно продолжить. Ясно, что применение понятий и даже дисциплин, которые суть рациональные рефлексии по поводу буржуазного общества к обществам небуржуазным искажает реальность последних, превращает её в негативный слепок западного общества. В научном плане это ведёт к ложным схемам, а с точки зрения практики может привести и как правило приводит к катастрофическим последствиям.

Например, есть стандартное определение ислама как «недифференцированного единства религии и политики». Но если это единство недифференцированное, то откуда мы знаем, что там – религия и политика? Мы это «знаем», потому что как европейские люди наблюдаем некую субстанцию, которая в своей системе выполняет функции, в западном обществе выполняемые религией и политикой. И мы, ничтоже сумняшеся, называем эту субстанцию «недифференцированным единством религии и политики», совершая логическую, методологическую и содержательную ошибки одновременно. Чем же мы лучше испанцев и португальцев XVI в., называвших вождей африканских племён герцогами, графами и баронами? А ведь XVI в. – это в плане обществоведения донаучная эпоха.

Аналогичным образом обстоит дело с наложением дисциплинарной и понятийной (класс, бюрократия, идеология) сеток западной науки на советское общество. В результате мы получаем бесперспективных и неспособных к реальному развитию «мутантов»: «политэкономия социализма», «социология советского общества», «политология советской элиты» и т.п. Всё это конечно же вело к разрухе в головах, к понятийной катастрофе, к неспособности понять собственное общество.

В середине 1980-х годов западные политологи писали о нескольких (шести – восьми) чертах, характеризующих «современное демократическое общество» и отмечали, что СССР не хватает двух – трёх. Горбачёв по совету своей интеллектуальной обслуги, всех этих «советников вождей», певших с чужого (забугорного) голоса (кто от глупости и недоразвитости, кто из алчности и русофобии) как раз и попытался добавить эти две – три «характеристики» – «права человека», «демократия», «рыночные реформы». Результат налицо: определённые гуманитарные технологии были внедрены, превратились в политические, информационные и финансово-экономические и сделали своё дело – хаотизировали и развалили СССР в интересах «неогорыныча», т.е. части номенклатуры, криминалитета и западного капитала.

Несколько лет назад Стивен Манн, высокопоставленный американский дипломат, специалист по конфликтам в Евразии, откровенно признал, что главными средствами реализации Америкой программы организованного хаоса в Восточной Европе были «рыночные реформы» и «политическая демократия». Идеи, концепции которых были предварительно внедрены в сознание верхушки – это и есть использование гуманитарной технологии для ослабления/уничтожения противника в борьбе за власть, информацию и ресурсы. Не случайно Маркс, вступая в борьбу с системой, разрабатывал общественную науку, альтернативную конвенциональной (подзаголовок «Капитала» – «Критика политической экономики»).

Также неслучайно, что и большевики, и национал-социалисты, вступая в борьбу на мировой арене с англосаксами, предложили свои формы рационального знания и их организации. У большевиков это были диамат/истмат, у нацистов – научные исследования института Аненербе. Я говорю не о результатах, не о политической идеологии, а о задумке: если ты хочешь бороться на мировой арене за власть, информацию и ресурсы, ты должен создавать тот тип знаний, который выражает твои интересы и объективно является твоей гуманитарной технологией для борьбы на мировой арене.

Карл Поланьи – автор одной из главных книг ХХ века «Великое изменение» верно охарактеризовал лидеров Германии 1930-х годов, отметив наличие у них зловещего интеллектуального превосходства над их противниками. Они были людьми ХХ века, в отличие от их оппонентов. То же самое можно сказать и о большевиках.

Сегодня многие смеются над диаматом и истматом, радуются их кризису и крушению, забывая при этом о глубочайшем кризисе западной науки об обществе, о кризисе, который пытаются спрятать (особенно у нас) так же, как пытались спрятать кризис доллара.

Если мы хотим понять свой социум, его место в мире, нам нужна наука, методологически и понятийно адекватная нашему социуму, а не вталкивающая его в прокрустово ложе западных схем. Аналогичным образом нужны «свои» обществоведения, а точнее – социальные системологии для каждой крупной исторической системы. Последних не так много – шесть-семь, в зависимости от угла зрения. Для каждой системы должен быть свой понятийный аппарат, свой набор дисциплин, свой язык. Так, например, социология и политическая наука могут быть лишь элементами науки о буржуазном обществе (буржуазоведение, буржуалогия), которая, в свою очередь, не может быть ничем иным, как элементом оксидентализма – науки о Западе. Показательно, что Запад создал ориентализм – науку, точнее форму власти-знания о Востоке, но не создал таковой о самом себе; наша задача создать такую науку, основой которой будет холодный и спокойный – sine iro e studio – критический анализ западного социума, его успехов, неудач, уязвимых мест и начинающейся трансформации в постзападное (и уже постхристианское, со сломанным «библейским проектом») общество.

Кто-то скажет: слишком много научных языков, где же универсализм? Отвечаю. Во-первых, кто сказал, что нынешний (просвещенческий) «универсализм» реален, не является симулякром? Полагаю: то, что уже два столетия выдаётся за универсализм, по сути является англосаксонским уникализмом, возведённым по принципу «нового платья короля» в ранг универсализма и навязываемым в качестве такового всем остальным. Универсализм не может быть монологом-диктатом, meum и verum одной цивилизации. Он может быть только диалогом; реальный – диалогический – универсализм ещё только предстоит создать.

Во-вторых, кто сказал, что всё многоцветие исторической цивилизационной реальности можно выразить на одном языке? «Мир слишком богат, чтобы быть выраженным на одном-единственном языке, – писал нобелевский лауреат Илья Пригожин. – Мы должны использовать ряд описаний, не сводимых друг к другу (подч. мной. – А.Ф.), хотя и связанных между собой тем, что технически именуется трансформациями».

Именно работами над такими трансформациями на основе предварительного создания «системного языка» – понятийного аппарата и дисциплины, сконструированных для анализа данной системы, – можно превратить гуманитарную технологию «обществоведение» в реальную науку о (том или ином) обществе.

Итак, нам нужны принципиально новые науки о России, Западе и других социальных системах и научная дисциплина-«трансформатор», «универсализующая» – насколько это возможно – эти науки. Необходимо создать реальную социальную науку и использовать её в качестве оружия в борьбе с чужими гуманитарными технологиями. В ближайшие десятилетия такое оружие нам понадобится, поскольку, на мой взгляд, именно гуманитарные технологии станут главными в психоисторических войнах XXI века за посткапиталистическое будущее.

III

Сегодня заканчивается не только эпоха Просвещения. Разгорается глобальный смутокризис – «кризис-матрёшка»: вместе с эпохой Просвещения уходят Модерн, капитализм, Библейский проект, который был средством управления большими массами в течение двух тысяч лет. Похоже, сжимается Lebensraum белой расы. Демографически Запад вырастил на своей периферии такую массу населения, которую в своё время Рим вырастил на своей – со всеми вытекающими последствиями. Я уже не говорю о «периферийном анклаве» на самом Западе. Уже сейчас исследователи предсказывают новый тур религиозных, но на этот раз не протестантско-католических, а мусульманско-христианских войн в самой Европе.

Далее. Заканчивается эпоха, которая началась неолитической революцией и символом которой являются (по крайней мере, для меня) Пирамиды и особенно Сфинкс.

С 1970-х годов мы постепенно, но с ускорением, словно по принципу festina lente вползаем в кризис, которому аналогов в истории не было. XXI век – век великого перелома, «вывихнутый» век. Шанс пройти это узкое горлышко имеет только тот, кто выкует новое знание – двуручный меч социальной науки и гуманитарной технологии и научится виртуозно владеть им, что в свою очередь требует создания принципиально нового организационного оружия – новых структур рационального знания, принципиально новых исследовательских и образовательных институтов.

Оригинал статьи