Три политические доктрины прошлого потеряли актуальность. Сначала был разгромлен фашизм, рухнул коммунистический режим, сейчас мы переживаем кризис либерализма. Все три проекта Модерна остались в прошлом. Александр Дугин призывает задуматься о новой, четвертой политической доктрине. Ее субъектом он предлагает сделать хайдеггеровское понятие dasein. Какой будет эта доктрина?

Век XX кончился, но только сейчас мы по-настоящему начинаем осознавать это.

ХХ век был веком идеологий. Если в прежние столетия в жизни народов и обществ огромную роль играли религии, династии, сословия, государства-нации, то в ХХ веке политика переместилась в область сугубо идеологическую, перекроив карту мира, этносы и цивилизации на новый лад. Отчасти политические идеологии воплощали в себе прежние, более глубокие цивилизационные тенденции. Отчасти были совершенно новаторскими.

Все политические идеологии, достигшие пика своего распространения и влияния в ХХ веке, были порождением Нового времени, воплощали – хотя и по-разному и даже с разным знаком – дух модерна.

Сегодня мы стремительно покидаем эпоху модерна. Поэтому все чаще говорят о «кризисе идеологий», даже о «конце идеологий» (так, в Конституции РФ наличие государственной идеологии прямо отрицается). Самое время заняться этим вопросом более внимательно.

Три главные идеологии и их судьба в ХХ веке

Основными идеологиями ХХ века были:

- либерализм (правый и левый),

- коммунизм (включая как марксизм, так и социализм и социал-демократию) и

- фашизм (включая национал-социализм и иные разновидности «третьего пути» – национал-синдикализм Франко, «хустисиализм» Перона, режим Салазара и т. д.).

Они бились между собой не на жизнь, а на смерть, формируя, по сути, всю драматическую и кровавую политическую историю ХХ века.

Логично присвоить этим идеологиям (политическим теориям) порядковые номера – как по их значимости, так и по порядку их возникновения.

Первая политическая теория – либерализм. Он возник первым (еще в XVIII веке) и оказался самым устойчивым и успешным, победив в конце концов своих соперников в исторической схватке. Этой победой он доказал помимо всего прочего и состоятельность своей претензии на полноту наследства эпохи Просвещения. Сегодня очевидно: именно либерализм точнее всего соответствовал эпохе модерна. Хотя ранее это оспаривалось (причем драматично, активно и иногда убедительно) другой политической теорией – коммунизмом.

Коммунизм (равно как и социализм во всех разновидностях) справедливо назвать второй политической теорией. Она появилась позже либерализма – как критическая реакция на становление буржуазно-капиталистической системы, идейным выражением которой был либерализм.

И, наконец, фашизм есть третья политическая теория. Претендуя на свое толкование духа модерна (тоталитаризм многие исследователи, в частности Ханна Арендт, справедливо относят к политическим формам модерна), фашизм обращался вместе с тем к идеям и символам традиционного общества. В одних случаях это порождало эклектику, в других – стремление консерваторов возглавить революцию, вместо того чтобы сопротивляться ей и повести общество в противоположном направлении (Артур Мюллер ван ден Брук, Д. Мережковский и т. д.).

Фашизм возник позже других больших политических теорий и исчез раньше их. Альянс первой и второй политических теорий и самоубийственные геополитические просчеты Гитлера подбили его на взлете. Третья политическая теория погибла «насильственной смертью», не увидев старости и естественного разложения (в отличие от СССР). Поэтому этот кровавый вампирический призрак, оттененный аурой «мирового зла», столь притягателен для декадентских вкусов постмодерна и до сих пор так пугает человечество.

Фашизм, исчезнув, освободил место для сражения первой и второй политических теорий. Это проходило в форме холодной войны и породило стратегическую геометрию «двуполярного мира», просуществовавшего почти полстолетия.

В 1991 году первая политическая теория (либерализм) победила вторую. Это был закат мирового коммунизма.

Итак, к концу ХХ века из трех политических теорий, способных мобилизовать многомиллионные массы на всем пространстве планеты, осталась только одна – либеральная.

Но когда она осталась одна, все в унисон заговорили о «конце идеологий». Почему?

Конец либерализма и постлиберализм

Вышло так, что победа либерализма (первой политической теории) совпала с его концом. Но этот парадокс – кажущийся.

Либерализм изначально представлял собой идеологию. Не такую догматическую, как марксизм, но не менее философскую, стройную и отточенную.

Либерализм идеологически противостоял марксизму и фашизму, ведя с ними не просто технологическую войну на выживание, но отстаивая право на монопольное формирование образа будущего. Пока другие конкурирующие идеологии были живы, либерализм оставался и креп именно как идеология – то есть совокупность идей, воззрений и проектов, свойственных историческому субъекту. У каждой из трех политических теорий был свой субъект.

Субъектом коммунизма был класс.

Субъектом фашизма – государство (у итальянцев Муссолини) или раса (у немцев Гитлер).

В либерализме субъектом выступал индивидуум, освобожденный от всех форм коллективной идентичности, от всякой «принадлежности» (l’appartenance).

Пока идеологическая борьба имела формальных противников, целые народы и общества (хотя бы теоретически) могли выбрать, к какому субъекту себя отнести – к классовому, расовому (государственному) или индивидуальному. Победа либерализма решила этот вопрос – нормативным субъектом в пределах всего человечества стал индивидуум.

Тут-то и возникает феномен глобализации, дает о себе знать модель постиндустриального общества, начинается эпоха постмодерна. Отныне индивидуальный субъект более не результат выбора, но некая общеобязательная данность. Человек освобожден от «принадлежности», идеология «прав человека» становится общепринятой (по меньшей мере в теории).

Человечество, состоящее из индивидуумов, естественным образом тяготеет к универсальности, становится глобальным и единым. Так рождается проект «мирового государства» и «мирового правительства» (глобализм).

Новый уровень технологического развития позволяет достичь независимости от классовой структуризации индустриальных обществ (постиндустриализм).

Ценности рационализма, научности и позитивизма распознаются как завуалированные формы тоталитарных репрессивных стратегий (большие нарративы) и подвергаются критике – с параллельным прославлением полной свободы и независимости индивидуального начала от каких бы то ни было сдерживающих факторов, в том числе от рассудка, морали, идентичности (социальной, этнической, даже гендерной), дисциплины и т. д. (постмодерн).

На этом этапе либерализм перестает быть первой политической теорией, но становится единственной постполитической практикой. Наступает «конец истории», политика заменяется экономикой (мировым рынком), государства и нации вовлекаются в плавильный котел мировой глобализации.

Победив, либерализм исчезает, превращаясь в нечто иное – в постлиберализм. У него нет более политического измерения, он не является делом свободного выбора, но становится своего рода «судьбой» (откуда тезис постиндустриального общества: «экономика – это судьба»).

Итак, начало XXI века совпадает с моментом конца идеологий, причем всех трех. У них разный конец – третью политическую теорию уничтожили в период юности, вторая умерла от дряхлости, первая переродилась в нечто иное – в постлиберализм, в «глобальное рыночное общество».

Но в любом случае в том виде, в котором все три политические теории существовали в ХХ веке, они более не пригодны, не действенны, не релевантны. Они ничего не объясняют и не помогают нам разобраться в происходящем и ответить на глобальные вызовы.

Из этой констатации вытекает потребность в четвертой политической теории.

Четвертая политическая теория как противостояние статус-кво

Четвертая политическая теория не может быть дана нам сама собой. Она может возникнуть, а может и не возникнуть. Предпосылкой ее возникновения является несогласие. Несогласие с постлиберализмом как с универсальной практикой, с глобализацией, с постмодерном, с «концом истории», со статус-кво, с инерциальным развитием основных цивилизационных процессов на заре XXI века.

Статус-кво и инерция вообще не предполагают никаких политических теорий. Глобальный мир должен управляться только экономическими законами и универсальной моралью «прав человека». Все политические решения заменяются техническими. Техника и технология замещают собой все остальное (французский философ Ален де Бенуа называет это gouvernance). Место политиков, принимающих исторические решения, занимают менеджеры и технологи, оптимизирующие логистику управления. Массы людей приравниваются к единой массе индивидуальных предметов. Поэтому постлиберальная реальность (точнее, виртуальность, все более вытесняющая собой реальность) ведет прямиком к полному упразднению политики.

Могут возразить: либералы «врут», когда говорят о «конце идеологий» (в этом состояла моя полемика с философом А. Зиновьевым), «на самом деле» они остаются верны своей идеологии и просто отказывают в праве на существование всем остальным. Это не совсем так. Когда либерализм из идейной установки становится единственным содержанием наличного социального и технологического бытия, это уже не «идеология», это бытийный факт, это «объективный» порядок вещей, оспаривать который не просто трудно, а нелепо. Либерализм в эпоху постмодерна переходит из сферы субъекта в сферу объекта. Это в перспективе приведет к полной замене реальности виртуальностью.

Четвертая политическая теория мыслится альтернативой постлиберализму, но не как одна идейная установка в отношении другой идейной установки – а как идея, противопоставляемая материи; как возможное, вступающее в конфликт с действительным, как еще не существующее, предпринимающее атаку на уже существующее.

При этом четвертая политическая теория не может быть продолжением ни второй, ни третьей. Конец фашизма, как и конец коммунизма, были не просто случайными недоразумениями, но выражением вполне ясной логики истории. Они бросили вызов духу модерна (фашизм почти открыто, коммунизм завуалированно – смотри рассмотрение советского периода как особого «эсхатологического» издания традиционного общества у М. Агурского или С. Кара-Мурзы) и проиграли.

Значит, борьба с постмодернистской метаморфозой либерализма в форме постмодерна и глобализма должна быть качественно иной, основываться на новых принципах и предлагать новые стратегии.

И тем не менее отправной точкой этой идеологии – возможной, но не гарантированной, не фатальной, не предопределенной, проистекающей из свободной воли человека, из его духа, а не из безличных исторических процессов – является именно отрицание самой сущности постмодерна.

Однако эта сущность (равно как и обнаружение неочевидной ранее подоплеки самого модерна, который настолько полно реализовал свое содержание, что исчерпал внутренние возможности и перешел к режиму ироничного рециклирования прежних этапов) есть нечто совершенно новое, неизвестное ранее и лишь предугаданное интуитивно и фрагментарно на прежних этапах идеологической истории и идеологической борьбы.

Четвертая политическая теория – это проект «крестового похода» против

- постмодерна,

- постиндустриального общества,

- реализовавшегося на практике либерального замысла,

- глобализма и его логистических и технологических основ.

Если третья политическая теория критиковала капитализм справа, а вторая слева, то на новом этапе этой прежней политической топографии более не существует – по отношению к постлиберализму невозможно определить, где право, где лево. Есть только две позиции – согласие (центр), несогласие (периферия). Четвертая политическая теория – это концентрация в общем проекте и общем порыве всего того, что оказалось отброшенным, повергнутым, уничиженным в ходе строительства общества зрелищ (постмодерна).

«Камень, который отбросили строители, тот самый сделался главою угла» (Евангелие от Марка, 12:10).

Философ Александр Секацкий справедливо указывает на важность «маргиналий» для формирования нового философского эона, предлагая в качестве метафоры выражение «метафизика мусора».

Битва за постмодерн

Четвертая политическая теория имеет дело с новым перерождением старого врага. Она оспаривает либерализм, как и вторая и третья политические теории прошлого, но оспаривает его в новом состоянии. Принципиальная новизна этого состояния заключается в том, что только либерализм из всех трех великих политических идеологий отстоял право на наследие духа модерна и получил право формировать «конец истории» на основе своих предпосылок.

Конец истории мог бы теоретически быть и иным: «планетарный Райх» (в случае победы нацистов), «мировой коммунизм» (если бы оказались правы коммунисты). Но «конец истории» оказался именно либеральным (о чем одним из первых догадался философ А. Кожев, а затем его идеи воспроизвел Ф. Фукуяма). Но раз так, то любые апелляции к модерну и его предпосылкам, к чему в той или иной степени апеллировали представители второй (в большей мере) и третьей политических теорий, утрачивают свою релевантность. Битву за модерн они проиграли (ее выиграли либералы). Поэтому тема модерна (как, впрочем, и модернизации) может быть снята с повестки дня. Начинается битва за постмодерн.

И вот тут у четвертой политической теории открываются новые перспективы. Тот постмодерн, который сегодня реализуется на практике (постлиберальный постмодерн), сам аннулирует строгую логику модерна – после того как цель достигнута, этапы приближения к ней теряют свое значение. Давление идеологического корпуса становится менее жестким. Диктатура идей сменяется диктатурой вещей, кодов доступа (логин-пассуорд), штрихкодов. В ткани постмодернистской реальности возникают новые дыры.

Как в свое время третья и вторая (понятая как эсхатологическая версия традиционализма) политические теории пытались «оседлать модерн» в своей борьбе с либерализмом (первой политической теорией), сегодня есть шанс проделать нечто аналогичное с постмодерном, используя именно эти «новые дыры». Против прямолинейных идеологических альтернатив либерализм выработал безупречно действующие средства, на чем и основана его победа. Но именно эта победа и несет в себе наибольший риск для либерализма. Надо только высчитать эти новые точки опасности для мировой глобальной системы, расшифровать коды доступа, чтобы взломать систему. По меньшей мере попытаться. События 9/11 в Нью-Йорке демонстрируют, что это возможно и технологически. Сетевое общество может кое-что дать и его убежденным противникам.

В любом случае необходимо в первую очередь понять постмодерн и новую ситуацию не менее глубоко, чем Маркс понял структуру промышленного капитализма.

В постмодерне, в ликвидации программы Просвещения и наступлении омерзительного общества симулякров четвертая политическая теория должна черпать свое «черное вдохновение», воспринимая это как стимул в борьбе, а не как фатальную данность.

Из этого можно сделать некоторые практические выводы относительно структуры четвертой политической теории.

Переосмысление прошлого и те, кто проиграл

Если вторая и третья политические теории неприемлемы в качестве отправных точек для противостояния либерализму, особенно в том, как они сами себя понимали, к чему призывали и как действовали, ничто не мешает переосмыслить сам факт их проигрыша как нечто позитивное. Раз логика истории Нового времени привела к постмодерну, то этот постмодерн и составлял тайную сущность Нового времени, открывшуюся лишь в его конце.

Вторая и третья политические теории осознавали себя как претендентов на выражение духа модерна. И эти претензии с треском провалились. Все связанное с этими неоправдавшимися намерениями для созидателей четвертой политической теории в прежних идеологиях наименее интересно. Но сам факт, что они проиграли, стоит отнести скорее к их достоинству, чем к недостатку. Раз они проиграли, то доказали тем самым, что не принадлежат к духу модерна, который, в свою очередь, привел к постлиберальной матрице. И именно в этом их плюсы. Более того, это означает, что представители второй и третьей политических теорий – сознательно или бессознательно – стояли на стороне Традиции, хотя и не делали из этого необходимых выводов или не признавали вовсе.

Вторую и третью теории необходимо переосмыслить, выделив в них то, что подлежит отбросить, а что имеет в себе ценность. Как законченные идеологии, настаивающие на своем буквально, они полностью непригодны – ни теоретически, ни практически, но некоторые маргинальные элементы, как правило не реализовавшиеся и оставшиеся на периферии или в тени (снова вспомним «метафизику мусора»), могут оказаться неожиданно чрезвычайно ценными и насыщенными смыслом и интуициями.

Но в любом случае вторую и третью политические теории необходимо переосмыслить в новом ключе, с новых позиций и только после отказа в доверии тем идеологическим конструкциям, на которых держалась их «ортодоксия». Их ортодоксия – это самое неинтересное и бесполезное в них. Куда более продуктивно было бы их перекрестное прочтение – «Маркс через позитивный взгляд справа» или «Эвола через позитивный взгляд слева». Но такого увлекательного «национал-большевистского» начинания (в духе Н. Устрялова или Э. Никиша) самого по себе недостаточно, так как механическое сложение второй и третьей политических теорий само по себе нас никуда не приведет. Лишь ретроспективно мы сможем очертить ту общую для них область, которая была жестко противоположна либерализму. Это ценное методологически мероприятие полезно как разминка перед полноценной выработкой четвертой политической теории.

По-настоящему важное и решающее прочтение второй и третьей политических теорий возможно только на основании уже сложившейся, четвертой политической теории, где главным – хотя и радикально отрицаемым как ценность! – объектом являются постмодерн и его условия: глобальный мир, gouvernance, рыночное общество, универсализм прав человека, «реальная доминация капитала» и т. д.

Возврат Традиции и теологии

Традиция (религия, иерархия, семья) и ее ценности были низвергнуты на заре модерна. Собственно, все три политические теории мыслились как искусственные идеологические конструкции людей, осмысляющих (по-разному) «смерть Бога» (Ф. Ницше), «расколдовывание мира» (М. Вебер), «конец сакрального». В этом состоял нерв Нового времени – на место Бога приходил человек; на место религии – философия и наука; на место Откровения – рациональные, волевые и технологические конструкции.

Но если в постмодерне модерн исчерпывается, то заканчивается и период прямого «богоборчества». Людям постмодерна религия не враждебна, но безразлична. Более того, определенные аспекты религии – как правило, относящиеся к регионам ада («бесовская текстура» философов-постмодернистов) – довольно притягательны. В любом случае эпоха гонения на Традицию окончена, хотя, следуя за самой логикой постлиберализма, это приведет, скорее всего, к созданию новой мировой псевдорелигии, основанной на обрывках разрозненных синкретических культов, безудержном хаотическом экуменизме и толерантности. И хотя такой поворот событий в чем-то еще страшнее прямого и незамысловатого атеизма и догматического материализма, ослабление гонений на Веру может стать шансом, если носители четвертой политической теории будут последовательны и бескомпромиссны в защите идеалов и ценностей Традиции.

То, что было поставлено вне закона эпохой модерна, сегодня смело можно утверждать в качестве политической программы. И это уже не выглядит столь нелепо и провально, как в эпоху модерна. Хотя бы потому, что вообще все в постмодерне выглядит нелепо и провально, включая наиболее «гламурные» ее стороны: герои постмодерна не случайно «фрики» и «уродцы», «трансвеститы» и «вырожденцы» – это закон стиля. На фоне мировых клоунов никто и ничто не будет выглядеть «слишком архаичным» – даже люди Традиции, игнорирующие императивы Нового времени. Справедливость этого утверждения доказывают не только серьезные успехи исламского фундаментализма, но и возрождение влияния крайне архаичных протестантских сект (диспенсационалисты, мормоны и т.д.) на политику США (Буш начал войну в Ираке, потому что, по его словам, «Бог сказал мне, ударь по Ираку!» – вполне в духе его протестантских учителей-методистов).

Итак, четвертая политическая теория может спокойно обращаться к тому, что предшествовало современности, и черпать оттуда свое вдохновение. Признание «смерти Бога» перестает быть «обязательным императивом» для тех, кто хочет оставаться на волне актуальности. Одни уже настолько примирились с этим событием, что уже не могут понять – «кто-кто, вы говорите, умер?». Но для разработчиков четвертой политической теории точно так же можно забыть о самом этом «событии» – «мы верим в Бога, но игнорируем тех, кто учит о Его смерти, как игнорируем речи безумцев».

Так возвращается теология. И становится важнейшим элементом четвертой политической теории. А когда она возвращается, постмодерн (глобализация, постлиберализм, постиндустриальное общество) легко распознается как «царство антихриста» (или его аналогов в других религиях – «даджал» у мусульман, «эрев рав» у иудеев, «кали-юга» у индусов и т.д.). И теперь это не просто мобилизующая массы метафора, это религиозный факт, факт Апокалипсиса.

Миф и архаика в четвертой политической теории

Если для четвертой политической теории атеизм Нового времени перестает быть чем-то обязательным, то и теология монотеистических религий, которая вытеснила в свое время иные сакральные культуры, также не является истиной в последней инстанции (вернее – может являться, а может и не являться). Теоретически же ничто не ограничивает глубину обращения к древним архаическим ценностям, которые, будучи корректно распознаны и осмыслены, вполне могут занять определенное место в новой идеологической конструкции. Освобождаясь от необходимости подстраивать теологию под рационализм модерна, носители четвертой политической теории могут вполне пренебречь теми богословскими и догматическими элементами, которые в монотеистических обществах (особенно на поздних этапах) были затронуты рационализмом, что, впрочем, и привело к появлению на развалинах христианской культуры Европы вначале деизма, а потом атеизма и материализма в ходе поэтапного развертывания программы Нового времени.

Не только высшие сверхразумные символы Веры могут снова быть взяты на щит, но и те иррациональные моменты культов, обрядов и легенд, которые смущали богословов на прежних этапах. Если мы отбрасываем прогресс как идею, свойственную эпохе модерна (а она, как мы видим, закончилась), то все древнее обретает для нас ценность и убедительность уже потому, что оно древнее. Древнее – значит, хорошее. И чем древнее, тем лучше.

Самым древним из творений является рай. К его новому обретению в будущем должны стремиться носители четвертой политической теории.

Хайдеггер и «событие»

И наконец, можно наметить самую глубинную – онтологическую! – основу четвертой политической теории. Тут следует обратиться не к теологиям и мифологиям, но к глубинному философскому опыту мыслителя, который сделал уникальную попытку выстроить фундаментальную онтологию – самое обобщающее, парадоксальное и глубокое учение о бытии. Речь идет о Мартине Хайдеггере.

Концепция Хайдеггера вкратце такова. На заре философской мысли люди (греки) ставят вопрос о бытии в центре своего внимания. Но, тематизируя его, они рискуют сбиться в нюансах сложнейшего отношения между бытием и мышлением, между чистым бытием (Seyn) и его выражением в сущем (Seiende), между человеческим бытием (Dasein) и бытием сами по себе (Sein). Этот сбой происходит у Платона, поставившего между человеком и сущим идеи и определившего истину как соответствие (референциальная теория знания). Отсюда рождается отчуждение, что постепенно ведет к появлению «исчисляющего разума», а затем и к развитию техники. Мало-помалу человек теряет чистое бытие из виду и становится на путь нигилизма. Сущность техники (основанной в техническом отношении к миру) выражает этот постоянно накапливаемый нигилизм. В Новое время эта тенденция достигает своей кульминации – техническое развитие (Gestell) окончательно вытесняет бытие и возводит на царство «ничто». Либерализм Хайдеггер ненавидел люто, считая его выражением «вычисляющего начала», которое лежит в основе «западного нигилизма».

Постмодерн, до которого Хайдеггер не дожил, и есть во всех смыслах окончательное забвение бытия, «полночь», где ничто (нигилизм) начинает проступать из всех щелей.

Но философия Хайдеггера не была безысходно пессимистичной. Он полагал, что само ничто есть обратная сторона самого чистого бытия, которое – таким парадоксальным образом! – напоминает о себе человечеству. И если правильно расшифровать логику развертывания бытия, то мыслящее человечество может спастись, причем молниеносно, в тот самый миг, когда риск будет максимальным. «Там, где есть самый большой риск, там лежит спасение», – цитирует Хайдеггер стихи Гельдерлина.

Это внезапное возвращение бытия Хайдеггер называет особым термином Ereignis, «событие». Оно происходит точно посреди мировой полночи, в самой черной точке истории.

Сам Хайдеггер постоянно колебался относительно того, достигнута эта точка или «все еще нет». Вечное «все еще нет»…

Для четвертой политической теории философия Хайдеггера может оказаться той главной осью, на которую будет нанизано все остальное – от переосмысления второй и третьей политических теорий до возвращения теологии и мифологии.

Таким образом, в центре четвертой политической теории, как ее магнетический центр, располагается вектор приближения к Ereignis («событию»), в котором воплотится триумфальный возврат бытия именно в тот момент, когда человечество окончательно и бесповоротно забудет о нем – да так, что испарятся последние следы.

Четвертая политическая теория и Россия

Сегодня многие интуитивно догадываются, что в «дивном новом мире» мирового глобализма, постмодерна и постлиберализма России нет места. Мало того, что мировое государство и мировое правительство постепенно отменят все национальные государства вообще. Дело еще и в том, что вся русская история является диалектическим спором с Западом и западной культурой, борьбой за отстаивание своей (подчас схватываемой лишь интуитивно), русской истины, своей мессианской идеи, своей версии «конца истории» – как бы это ни выражалось через московское православие, светскую империю Петра или мировую коммунистическую революцию. Лучшие русские умы ясно видели, что Запад движется к бездне, и сегодня, глядя на то, куда привела мир неолиберальная экономика и культура постмодерна, мы вполне можем убедиться, что эта интуиция, толкавшая поколения русских людей на поиск альтернативы, была совершенно обоснованной.

Сегодняшний мировой экономический кризис – это только начало. Самое страшное впереди. Инерция постлиберальных процессов такова, что изменение курса невозможно – «раскрепощенная техника» (О. Шпенглер) будет искать для спасения Запада все более эффективных, но чисто технических, технологических средств. Это – новый этап наступления Gestell, распространение на все пространство планеты нигилистического пятна мирового рынка. Идя от кризиса к кризису, от пузыря к пузырю (тысячи американцев выходят в наши дни на демонстрации с лозунгом «дайти нам новый пузырь!» – куда уж откровеннее), глобалистская экономика и структуры постиндустриального общества делают ночь человечества все более и более черной, такой черной, что мы постепенно забываем, что это ночь. Что такое свет? – спрашивают себя люди, никогда его не видевшие.

Ясно, что России надо идти иным путем. Своим. Но тут-то и вопрос. Уклониться от логики постмодерна в одной «отдельно взятой стране» так просто не удастся. Советская модель рухнула (это и был крах второй политической теории). После этого идеологическая ситуация изменилась необратимо, как и стратегический баланс сил. Чтобы Россия смогла спастись сама и спасти других, недостаточно придумать какое-то техническое средство или обманный ход. Мировая история имеет свою логику. И «конец идеологий» не случайный сбой, а начало нового этапа. По всей видимости, последнего.

В такой ситуации будущее России напрямую зависит от наших усилий по выработке четвертой политической теории. Локально перебирая варианты, которые предоставляет нам глобализация в режиме лишь поверхностной коррекции статус-кво, мы далеко не уйдем, только протянем время. Вызов постмодерна чрезвычайно серьезен – он коренится в логике забвения бытия, в отступлении человечества от своих бытийных (онтологических) и духовных (теологических) истоков. Ответить на него «шапкозакидательскими» инновациями или пиаровскими суррогатами невозможно. Следовательно, чтобы решить насущные проблемы – глобального экономического кризиса, противодействия однополярному миру, сохранения и укрепления суверенитета и т. д., – необходимо обратиться к философским основаниям истории, сделать метафизическое усилие.

Трудно сказать, как будет развертываться процесс выработки этой теории. Ясно лишь одно: это не может быть индивидуальным делом или занятием ограниченного круга лиц. Усилие должно быть соборным, коллективным. И в этом вопросе нам очень могут помочь представители других культур и народов (как Европы, так и Азии), которые столь же остро осознают эсхатологическое напряжение нынешнего момента и так же отчаянно ищут выхода из мирового тупика.

Но заранее можно утверждать, что четвертая политическая теория, основанная на отвержении нынешнего статус-кво в его практическом и теоретическом измерении, в русском издании будет ориентирована на «русский Ereignis». На то «событие» – единственное и неповторимое, – которым жили и которого ждали многие поколения русских людей, от истоков нашего народа до нынешнего наступления последних времен.

Александр Дугин, «Профиль» № 48

Есть старый добрый анекдот про прорицателя, едущего в одном купе с полубизнесменом-полубандитом. Они начинают играть в игру – верное предсказание – сто баксов получает прорицатель, неверное — он столько же отдает.
— Вы едете с юга, где отдыхали с любовницей…
Сосед отдает сто баксов.
— Дома вас ждет некрасивая опостылевшая жена.
Еще сто долларов.
— Вы думаете о том, что приедете и сделаете заказ на её убийство.
Попутчик молча отсчитывает пять тысяч и подает прорицателю.
— Что, угадал?
— Нет. Идею подал.

В роли человека подавшего идею в данном случае выступает новый лауреат Премии Кандинского замечательный художник Алексей Беляев-Гинтовт. Громкая и вполне заслуженная слава пришла к нему одновременно с истерическими дефекациями либерально-несогласной «общественности», попытавшейся сорвать сначала присуждение ему премии, а затем вручение. Причина вполне очевидна — Беляев-Гинтовт не просто крупный художник (собственно сегодня в России я знаю только двух по настоящему крупных и эстетически значимых художников — это Рыженко в традиции академической русской живописи, и Беляев в традиции авангарда и модерна, возвращающихся из распада к новому академизму). Он — художник имперской идеи и имперского размаха, умеющий работать ярко, остроумно и по боевому.

Так вот, в одном из своих интервью по случаю получения премии, Беляев-Гинтовт вспоминает историю формулы «Атомное Православие» и подает действительно интересную идею еще одной формулы: «Так же как произошло с «Атомным православием» – названием одной из картин цикла «Новоновосибирск». Сейчас я посмотрел – в сетях порядка 10 тысяч упоминаний. И Егор Холмогоров, которому приписывают это название, он популяризовал его, благородно отсылает интересующихся к автору. Недавно я открыл «Огонек» и увидел там огромный лозунг «Атомное православие» – естественно с отрицательным смыслом. Я надеюсь, что и фразеологический оборот «Родина-дочь» скоро воцарится».

Вот уж воистину, тщетно художник ты мнишь, что своих ты творений создатель. «Родина-дочь» — это гениально. Это в самую точку. Это выражение очень важного для нас сегодня отношения к Родине, без которого сегодня, здесь и сейчас, у нас ничего не получится. Все помнят о Родине-Матери, которая зовет, которая нуждается в защите, которая нас выкормила, вырастила и воспитала. Иногда к этому присоединялись более равные и эротические коннотации. Идея привязанности к любимой, к невесте. «Как невесту Родину мы любим, бережем как ласковую мать».

Образ Родины-Матери — один из неотъемлемых элементов советского, да и не только советского большого стиля. Стиля разрушенного похабным бесстыдством и хамовым непочтением русофобии воцарившейся еще в 70-80-е годы среди интеллигенции и окормляемого ею быдла (собственно «быдлом», то есть бессмысленным скотом, является та часть населения, которая интеллигенцией не являясь, однако подчиняется её окормлению и «духовному руководству»).

У нашего поколения с восприятием Родины-как-матери есть, если уж быть честными, некоторые проблемы. Мы – поколение сирот, брошенных матерью в самый неподходящий момент, или бросивших её и начавших жить в трущобах обезбоженого и обезчеловеченого мира. Мы – дети неполных семей, неполного образования и недостаточного государства, слишком часто напоминавшего то ли отца-алкоголика, то ли отчима-садиста. В лучшем случае Родина-мать для нас сводится к родине-бабушке, оставившей после своей смерти однокомнатную квартиру, недвижимость. Собственно, Родина, если говорить всерьез, для нашего поколения именно недвижимость, то есть то, что распилить и продать за границу оказалось все-таки не просто.

Мы выросли без любви, с острым чувством жалости к себе. И со стремлением все-таки обрести Родину. Но как обрести? Есть, конечно, советский детский мультфильм про маму для мамонтенка, которая в итоге находится в лице добродушной слонихи. По ряду личных и абсолютно субъективных причин я этот мультфильм, если признаться, ненавижу. Но и вне зависимости от того, — подобными поисками матери можно найти только суррогат. Про невест мы уже как-то поняли, что donna immobile sul letto stava.

Но есть на свете одно существо, которое никогда не предаст. Существо, которое будет тебя любить и которое обязан любить ты. Существо, за которое ты абсолютно в ответе. Существо, которое для тебя всего ценнее в мире и за которое ты перегрызешь глотку любому врагу. Это твоя дочь.

Сегодня, если к Родине и применима какая-то родственная метафора (а это ведь больше чем метафора), то только эта. Родина-дочь. Не столько она родила нас, сколько мы родили её. Не столько она воспитывает нас, сколько мы призваны её воспитывать, её кормить, оберегать, создавать из еще так слабого и почти беззащитного существа будущую невесту, будущую мать, ту, которая родит своих сыновей и сможет быть Родиной-Матерью.

Сегодня у нас, несмотря на горы призраков и мнимостей, нет, собственно, почти ничего, кроме этой воли дать своей дочери лучшее будущее, чем то, что было у нас. Сегодня у нас нет ничего, кроме обостренного желания работать, чтобы она жила и не знала горя. Сегодня у нас нет ничего, кроме тревоги вызываемой подстерегающими её со всех сторон опасностями и соблазнами. Сегодня у нас нет ничего, кроме веры в её грядущую красоту и грядущее величие.

Мы твердо знаем, что должны делать сами. И мы знаем, что в конечном счете судьба и её и наша взвешена на совсем других весах, которые не в нашей воле. Тот, кто пережил страх утраты и чудо нового обретения. Кто слышал слова, подобные: «Благодари Бога, всё обошлось», тот меня поймет.

Сегодня глубинная пропасть разделяет в нашей стране и нашем мире две категории людей. Тех у кого есть дочь (или сын). И тех, кто прибег к эвтаназии своего будущего — жертв совершенного ими физического или духовного аборта. Совершенного ради «еще не готов», «хочу пожить для себя», «условия не подходящие», «да что вы вообще пристали». Этот комплекс «причин» и подходов вполне един и в отношении родины и в отношении дочери. Тот, кто хочет пожить для себя, никогда не станет жить для Родины. Тот, кто еще не готов к материнству и отцовству, тот не готов и к подвигу и служению. Тот, кто ищет «условий», уже выбрал для себя правило ubi bene, ibi patria.

Ужасно не то, что они есть. Ужасно то, что природа не терпит пустоты. Растерзанная выскобленная матка ноет от этой пустоты и превращает свою опустошенность в агрессию по отношению к внешнему миру. Вас никогда не удивляло то, что так называемые «чайлдфри» не живут спокойно со своей бездетностью, как жили бездетные люди всегда и везде, что их тянет устраивать бесконечные агрессивные гей-парады в Интернете и вне его, травить всякого, кто считает, что иметь детей хорошо, а не иметь плохо? Их осиротелая окровавленная пустота сжимается в ненависти к тем, у кого есть дети.

Если Вас эта борьба с внутренней пустотой путем вытеснения не удивляет, то не удивитесь вы и тому, что сбежавшие ubi bene превращаются однако в виртуальных псов, которых тянет на свою блевотину. Не удивитесь вы и тому, что редакции и авторские листы газет и форумов посвещенных ненужности и вредности Родины переполнены эмигрантами, которые почему-то никак не хотят интегрироваться в выбранное ими новое общество, которые почему-то упорно тратят свой досуг и часть рабочего времени на ругательства по адресу России и тех, кто её любит — русских. Их смрадная пустота сжимается от ненависти к тем, у кого есть Родина.

Наверное тех, у кого есть Родина-дочь, сегодня еще немного. Хотя и больше, чем десять лет назад, когда мы только начинали. Мы стали старше, опытней, злее, набрали себе отцовских и материнских звездочек на фюзеляже. Освободились от иллюзии, что твое детя, это пупсик, на которого надо умиляться. Сегодня мы понимаем, что Родина-дочь растет в соплях и капризах, испытаниях и бедах, обзаводится своим, подчас своенравным характером. Но наш долг беречь ее от любых бед, любить, несмотря на любые личные несовпадения (а это ведь самое трудное в родительстве – понять, что дитя твое – не твой клон), и вкладывать при этом в становящееся существо глубину и богатство своего содержания, не оставлять на игру стихиям мира.

Это самое трудное. Родина-Мать она была до тебя, она такая, какая есть, она старше и мудрее. Родина-дочь, она твое произведение, плод твоего труда, и если что-то в ней не так, то и твоя в этом вина. Мать – твое прошлое, дочь — твое будущее. Ты видишь в ней родовые черты, угадываешь свойства прошлых поколений, из которых одним являешься ты. Но ты еще не знаешь, как это прошлое отразится в будущем, к формированию какого характера, какой личности приведет.

Сегодня Россия — это будущее, это, прежде всего проект, строительство и образование, это наша воля к будущему, формирующая свой образ прошлого и отталкивающаяся от настоящего. Мы, несмотря на любые кризисы и катаклизмы любим её, трудимся для нее и заботимся о ней. И знаем, что она будет самой красивой, самой умной, самой счастливой. Наша Родина-дочь.

Сергей Кара-Мурза

На мой взгляд, “политика памяти” – это, во-первых, создание критериев для отбора тех исторических событий, которые следует сохранить в памяти, и тех, которые следует из нее “стереть”; во-вторых, программа и действия по внедрению этих критериев в массовое сознание с целью превращения их в неосознаваемые стереотипы; в-третьих, разработка и пропаганда контекста, в котором отобранные для “оживления” события в массовом сознании соединяются с актуальной реальностью и задают политически целесообразные установки и предпочтения.

Без сомнения, политика памяти – важный компонент в деятельности всех политических сил. Однако вопрос “Почему у России нет своей политики памяти?” не слишком удачен. “Не иметь своей политики памяти” невозможно, можно говорить о слабой политике, неудачной политике, неосознанной политике и так далее. Кроме того, Россия – арена противоборствующих политических сил, у каждой из них своя политика памяти, и все они “принадлежат России”.

Если уж говорим о политике, то лучше признавать наличие противоречий, которые разделяют народ. Каждая из разделенных частей должна сплачиваться, собирая “своих” целенаправленно сконструированной памятью. Эта память выражает “подлинные чувства народа” – на практике его определенной части – и ее стремление к восстановлению справедливости. С другой стороны, если подобные противоречия дозреют до стадии антагонистических, то можно говорить о холодной гражданской войне. На следующей стадии нас может ожидать горячая война в самых разных формах.

Так, например, справедливость тоже историческая категория. Сейчас многие вздыхают по крепостному праву и считают его справедливым – они же пока не изгоняются из народа. Если пользуешься наследством – отвечаешь за дела предков. Другое дело, что у каждого времени свои законы, и обратной силы они не имеют.

А если говорить в общем, то у каждого народа “всегда будут свои собственные воспоминания”, даже внутри Европы и России – даже при единомыслии “по тем или иным вопросам”.

10.12.08 11:24

В прошлый раз — о, как давно это было! — я говорил о трех моделях государства, которые мы можем увидеть в человеческой истории. Сегодня же я хочу поговорить о морально-политических идеалах, стоящих за этими моделями.

На мой взгляд, вся история человечества представляет собой борьбу таких морально-политических идеалов.

Разумеется, когда я говорю об идеалах, я имею в виду не абстрактные философские идеи, а «идеи, овладевшие массами» и ставшие, тем самым, «реальной силой».

Почему я считаю эти идеалы «морально-политическими»? Потому что, на мой взгляд, любой по-настоящему серьезный моральный идеал является, тем самым, не просто моральным идеалом, а идеалом морально-политическим. То есть, я считаю, что моральные идеалы регулируют отношения власти. Под властью же я понимаю способность и потребность одних людей заставлять других людей исполнять свою волю.

Как я уже говорил, таких идеалов я насчитываю три — 1) социал-дарвинистский, 2) тоталитарный и 3) идеал свободы, справедливости и солидарности.

Социал-дарвинистский идеал основывается на предположении, что каждый человек любит себя гораздо больше, чем других людей. Этот идеал предполагает право каждого человека навязывать свою волю другим людям. И пусть победит сильнейший! В результате реализации такого идеала действительно побеждают сильнейшие. Это происходит за счет того, что люди имеют неравные способности в навязывании своей воли другим.

Заметим, что под «силой» понимается именно это. Все остальные человеческие способности не имеют никакого значения. Физическая сила, трудолюбие, ум, талант – «силой» не являются. Сила – это способность навязывать свою волю другим. Это и только это.

Поэтому, когда социал-дарвинисты говорят, что в свободном соревновании побеждают «более умные», «более энергичные», «более таланливые» – всё это ложь. Побеждают те, кто способен навязать свою волю другому. Зачастую более умному, более талантливому и так далее.

Итак, «сила» – это способность к навязыванию своей воли. По отношению к этой способности люди делятся на две неравные категории — приблизительно 10% сильных и 90% слабых. Слабые приблизительно равны в своей слабости. Сильные значительно различаются по своей силе. Однако самый слабый из сильных гораздо сильнее в этом отношении любого из слабых. Бьет его, так сказать, на раз.

Поскольку слабые приблизительно равны в своей слабости, то в отсутствие сильных они, может быть, даже и при господстве социал-дарвинистского идеала создали бы общество равных возможностей. Однако при наличии сильных в условиях действия социал-дарвинистского идеала создается общество, в котором сильные господствуют над слабыми. А поскольку сильные различаются между собой по силе, то, в конце концов, создается иерархическое общество, в котором самые сильные господствуют над менее сильными и т.д.

Насколько я разбираюсь в людях, и, насколько я знаю историю, сильные, то есть, способные с легкостью навязывать свою волю другим людям, как правило, являются мерзавцами. Я говорю «как правило», поскольку в истории, кажется, можно увидеть и редкое исключение — порядочных сильных. Видимо, именно к их числу относятся пророки и религиозные учителя человечества. По крайней мере, некоторая их часть.

Мерзавцы же подразделяются по своим базовым пристрастиям на жуликов и бандитов.

И, в зависимости от того, по какому дополнительному критерию производится отбор сильных в социал-дарвинистской иерархии — по критерию наибольшей свирепости или по критерию наибольшей хитрожопости, социал-дарвинистские общества могут быть подразделены на бандитские и плутократические. Или, если угодно, на феодальные и капиталистические.

Тоталитарное общество пытается бороться с социал-дарвинизмом, формулируя противоположный ему идеал — «Люби других сильно больше, чем самого себя!» Имеется в виду, что полномочным представителем других является общество в целом, а его полномочным представителем, в свою очередь, является Первое Лицо этого общества.

В результате получаются те же яйца, только в профиль. Все равно, в конечном счете, большая часть сильных попадает в правящую номенклатуру, а большая часть номенклатуры состоит из сильных.

Конечно, при господстве тоталитарного идеала социальные права слабых гораздо лучше защищены и гарантированы, чем в социал-дарвинистском обществе. Да и конкуренция сильных между собой и за возможности господства над слабыми сильно умеряется в тоталитарном обществе практикой регулярных репрессий. Однако несмотря на это, жизнь в тоталитарном обществе остается почти столь же безотрадной, как и в обществе социал-дарвинистском.

Собственно именно неспособность слабых противостоять психологическому давлению сильных и составляет, на мой взгляд, основную проблему человечества, приводящую, в конечном счете, к непрекращающемуся господству сильных над слабыми. Именно в этом и заключается, на мой взгляд, то, что в христианской традиции получило название «первородного греха».

И каковы возможности противостоящего социал-дарвинизму и тоталитаризму идеала свободы, справедливости и солидарности по победе над этим радикальным злом, судить до сих пор трудно.

В рамках идеала свободы, справедливости и солидарности пока не предложено гарантирующих победу над радикальным злом стратегий. Пока все сводится к сочетанию морально-идеологических апелляций к большинству слабых с попытками ограничить всевластие сильных при помощи разнообразных «сдержек и противовесов».

Насколько это приближает к победе идеала свободы, справедливости и солидарности в условиях, когда у нас отсутствуют как средства «реморализации» сильных, так и средства их уничтожения или подавления, судить, как я уже говорил, трудно.

Таким образом, для защиты морально-политического идеала свободы, справедливости и солидарности, требуется определенное как интеллектуальное, так и моральное мужество.

Тем не менее, попробую все же этот идеал сформулировать.

Я вижу здесь три проблемы. Это проблемы границ — границ свободы, границ справедливости и границ солидарности. Попробую конспективно сформулировать возможный подход к прояснению этих проблем.

Мне кажется, что продуктивным в каждом из трех случаев будет поиск определенного равновесия между соответственно свободой и несвободой, равенством и неравенством, солидарностью и отчужденностью. Именно это равновесие я и назвал бы справедливостью в широком смысле слова, имея в виду под справедливостью в узком смысле равновесие между равенством и неравенством.

Таким образом, границы свободы каждого человека я вижу в свободе других людей и в долге перед солидарным целым.

Границы справедливости заключаются в том, в каких пределах люди могут претендовать на равенство, будучи по ряду оснований неравными, и в том, какие из качеств, делающих людей неравными должны вознаграждаться, а какие нет.

Я полагаю, что люди могут быть признанными равными относительно своих фундаментальных и базовых потребностей. То есть, относительно права на жизнь, права на признание достоинства и права на доступ к культуре и образованию. И это образует, так сказать, первый передел общественного пирога, который по справедливости должен делиться поровну, так сказать «по головам».

Второй же передел общественного пирога должен делиться по труду и по заслугам. То есть, в конечном счете, по вкладу в общее благо. И здесь возможны довольно широкие пределы справедливого социального и экономического неравенства. Однако это неравенство очень далеко от того неравенства «по силе», которое практикуется в социал-дарвинистских и тоталитарных обществах.

Проблема же границ солидарности заключается в том, на кого должны распространяться сформулированные выше гарантии свободы и справедливости?

Я глубоко сомневаюсь в том, что на сегодняшний день такие гарантии могут реально распространяться на все человечество в целом. И я самым серьезным образом подозреваю, что наиболее естественной рамкой солидарности на сегодняшний день является нация в национальном государстве.

Таким образом, базовым вопросом морально-политического идеала свободы, справедливости и солидарности является вопрос о том, как возможно суверенное, справедливое, и гарантирующее своим гражданам гражданские свободы и права национальное государство?

Сегодня я хочу поговорить о главном. Вопрос, который я вынес в заголовок колонки, и является, на мой взгляд, этим главным. Я бы назвал его основным вопросом политики.

В этом смысле все мои рассуждения о философии истории и все мои историографические интерпретации разных периодов истории нашей страны являются подводящими к этому основному вопросу.

А все мои конкретные инженерные предложения по устройству российских государственных и экономических институтов являются, в конечном счете, основанными на том решении этого основного вопроса, которое я предлагаю.

На мой взгляд, за всю историю человечества было выработано всего три решения этого вопроса.

Исторически первым являлся ответ на этот вопрос, выработанный плутократическими и военно-оккупационными режимами — «государство есть награда победителя».

И в этом ответе стирается разница между всё покупающим златом и всё берущим булатом. Такое государство является социал-дарвинистским. Его девиз — «Умри ты сегодня, а я завтра!».

Именно такое государство Карл Маркс назвал органом, при помощи которого правящие классы осуществляют насилие над народом. Именно такое государство возникло у нас после 92-го года. Поэтому мы и назвали российское правительство в докладе «Государство и олигархия» «комитетом по делам олигархов».

Историческим ответом социал-дарвинизму явился тоталитарный социализм с его тезисом «государство есть земной Бог».

Социалистические империи на практике реализовали гоббсовскую идею Левиафана за многие тысячелетия до Гоббса. Они, в сущности, и были этим Левиафаном. Тоталитарный социализм исходит из предположения, что установить справедливость, прекратив извечную борьбу всех против всех, приводящую к господству сильных над слабыми, можно только проводя политику «государство — всё, человек — ничто».

Девизом такой государственности, осуществляемым от фараонов и Хаммурапи до Сталина и Ким Ир Сена, является — «царь знает лучше».

И борьба этих двух идеалов государственного устройства, борьба Левиафана с Бегемотом, составляет большую часть человеческой истории.

Третий идеал, идеал «государства как солидарности граждан ради свободы и справедливости»по сей день чрезвычайно слаб.

Несмотря на солидную историческую родословную, включающую в себя древнегреческую философию и христианскую религию, он начал реализовываться только в Новое время, и, при этом, весьма робко и непоследовательно.

И причина такого положения дел очевидна. Этот идеал представляет собой типичную мораль слабых.

Поэтому в борьбе против морали сильных, представленной социал-дарвинизмом и тоталитарным социализмом, ему катастрофически не хватает силы. Той самой силы солидарности слабых в борьбе против сильных, «в которой правда».

И потому свободное и справедливое общество с его девизом «Государство есть слуга народа» до сих пор остается в значительной мере утопией, несмотря на немалые успехи демократического госстроительства в современном мире.

Причины этой ситуации исчерпывающе описаны Высоцким в известной песне: «Мы не сделали скандала, нам вождя недоставало, настоящих буйных мало, вот и нету вожаков!» Для того чтобы «сделать скандал» требуется выполнение условий настолько маловероятных, что их можно с полным основанием счесть чудом.

Естьв сего три варианта чуда.

Либо — чтобы кто-нибудь из сильных предал «своих», возглавив слабых, да еще при этом не воспользовался бы плодами победы в классической манере этих самых сильных.

Либо, что еще более маловероятно, требуется, чтобы слабые, так сказать, «вырастили Бабу Ягу в собственном коллективе», и чтобы эта Баба Яга смогла избежать соблазна «откушать мясца» собственных подопечных.

Или, наконец, требуется мобилизующая идеология Большого Масштаба (тм), способная солидаризовать слабых в борьбе против сильных, преодолевая их страхи и воодушевляя их чувством собственной правоты и надеждой на неизбежную победу.

Хочу сказать прямо. То, чем я здесь занимаюсь, есть попытка сформулировать именно такую идеологию.

Сразу хочу оговориться. Как философ, я вижу специфически философскую трудность такой формулировки.

Эта трудность связана со спецификой доказательства названной выше «правоты».

Размышляя много лет над этой трудностью доказательства, я пришел для себя к следующим выводам.

Морально-политические суждения общего характера находятся по своему гносеологическому статусу где-то посередине между «общими истинами здравого смысла» в духе Томаса Рида или Виктора Кузена и «суждениями вкуса» Иммануила Канта.

С суждениями вкуса общие морально-политические утверждения сближает то, что они почти недоказуемы напрямую, но при этом для их сторонников абсолютно убедительны и, можно сказать, абсолютно истинны. Точно также, как существует множество различных между собой суждений вкуса относительно одного и того же эстетического предмета, существует несколько общих морально-политических позиций.

Впрочем, в отличие от суждений вкуса, общих морально-политических позиций, как я уже говорил, в истории человечества было высказано всего три. Их все я и перечислил выше.

С общими истинами здравого смысла морально-политические суждения сближает то, что они претендуют на общечеловеческий характер. Они апеллируют к, так сказать, «человеческой природе», которую каждый из нас может обнаружить «внутри себя».

И, подобно тому, как основным аргументом против философии здравого смысла являлись указания на, с одной стороны, небезошибочность человеческого восприятия и мышления, а, с другой стороны, на факты культурного релятивизма, так и против «морального абсолютизма» выдвигаются обычно аргументы, указывающие на «многообразие человеческой природы» в сфере морали.

На это я хочу возразить, что в человеческой природе никакого многообразия в сфере морали нет!

Ни социал-дарвинистская, ни тоталитарная мораль вовсе не являются «моральным выражением» каких-то особых вариантов человеческой природы. Они являются моральным выражением чего-то вполне бесчеловечного — и, я бы даже сказал, враждебного человеческой природе.

Именно это, на мой взгляд, имеют в виду христиане, когда говорят, что Враг рода человеческого является одновременно Князем мира сего, архонтом этого эона. Недаром, кстати, адепты древних человеконенавистнических культов поклонялись Ваалу, то есть, Хозяину.

Разумеется, доказать такое утверждение, не обладая специфической религиозной зоркостью взгляда, практически невозможно. Однако это вовсе не утверждение иррациональной веры. Некоторая феноменология здесь присутствует. Достаточно увидеть, как социал-дарвинистская «мораль» ведет, в конечном счете, к работорговле и людоедству, а тоталитарная — к человеческим жертвоприношениям, включая детские, чтобы избавиться от иллюзий «морального многообразия человеческой природы».

И поэтому я с полной ответственностью заявляю, что мораль свободы, справедливости и солидарности свойственна любому нормальному человеку, если он действительно является человеком, а не врагом рода человеческого или служителем этих врагов. И каждый нормальный человек может обнаружить эту мораль свободы, справедливости и солидарности внутри себя.

Другое дело, что при такой морально-феноменологической редукции понадобится кое-что вынести за скобки. Я имею в виду, что предварительным условием внутреннего морального осознания является освобождение от страха перед хозяевами жизни и навязанного ими общественного мнения.

Ну, и, как говориться, умному достаточно. А глупому — хоть кол на голове теши.

Разумеется, я понимаю, что мои рассуждения могут убедить только тех, кто либо уже со мной изначально согласен, либо тех, кто согласен быть переубежденным. Но мне и этого достаточно для того, чтобы считать себя вправе перейти к заявленному вопросу об обязанностях государства.

На мой взгляд, государство обязано

1. Обеспечивать своим гражданам уровень и качество жизни, соответствующие достигнутому уровню экономического развития;
2. Обеспечивать безопасность своих граждан и общества в целом;
3. Обеспечивать признание собственного достоинства граждан.

Государственная власть, не выполняющая хотя бы одного из этих условий, заслуживает свержения, даже если ее легитимность подтверждена нефальсифицированными демократическими процедурами.

1. Власть, держащая свой народ в нищете на фоне жирующей элиты, является оккупационной.
2. Власть, не обеспечивающая безопасности своих граждан и общества в целом, является изменнической.
3. Власть, регулярно пытающаяся лишить чувства собственного достоинства своих граждан, является тиранической.

Пройдемся по этим формулировкам подробнее.

Когда я говорю об «уровне и качестве жизни, соответствующих уровню экономического развития», я вовсе не требую полного социально-экономического равенства и не имею в виду никакой конкретной модели экономической политики.

Вопрос об экономической модели — это вопрос инженерный, а не морально-идеологической. Должна применяться такая стратегия экономического развития, которая работает. А какая стратегия окажется работающей — монетаризм, кейнсианство или централизованное планирование, это вопрос опыта, а не принципов.

Если в результате реализации той или иной социально-экономической модели возникает масштабное социально-экономическое неравенство, но при этом подавляющее большинство граждан имеют высокий уровень и качество жизни и довольны этим уровнем, а бедно живут только добровольно неработающие и те, кто работает плохо, то, на мой взгляд, такая ситуация вполне нормальна, хотя и не идеальна.

Если все общество живет более-менее равномерно бедно, то, хотя такую ситуацию и нельзя назвать нормальной, но оснований для вооруженного свержения власти она, на мой взгляд, не дает. В худшем случае, можно потребовать смены правящей элиты демократическим путем как экономически бездарной и неспособной справиться с ситуацией.

И даже если высокий уровень и качество жизни для большинства обеспечивает своекорыстная, коррумпированная и невежественная элита, сам по себе высокий уровень и качество жизни для большинства является достаточным основанием для того, чтобы защищать эту «быдлоэлиту» от вооруженного свержения.

Криминальным, дающим основание для свержения правящего режима, является только тот случай, когда элита жирует, а большинство населения нищенствует.

И граждане обладают этим неотъемлемым правом на восстание, даже если большинство населения страны готово смириться с нищетой, неравенством и эксплуатацией

Идеальным же, разумеется, я считаю случай, когда правящая элита способна добиться высокого уровня и качества жизни для всех (кроме лентяев и бездельников) достигнув одновременно минимизации социально-экономического неравенства до уровня, приемлемого для данной национальной культуры.

И, разумеется, обязательства обеспечивать высокий уровень и качество жизни для всех (кроме, опять же, лентяев и бездельников) подразумевает обязанность государства поддерживать на достойном уровне образование, здравоохранение и прикладные исследования. Эта поддержка является не только инвестицией в человеческий капитал и в будущее страны, но и реализацией неотъемлемого права граждан на равный доступ к образованию и медицинским услугам.

Обязанность государства обеспечивать безопасность граждан подразумевает его обязанность поддерживать на достойном уровне вооруженные силы, научно-промышленный комплекс, правоохранительную систему, силы правопорядка и спецслужбы.

Если государство не выполняет этих обязательств, капитулируя перед отечественной преступностью или иностранными оккупантами, граждане имеют полное право на восстание, даже если большинство населения страны склонно к трусливому коллаборационизму перед оккупантами.

Обязанность государства обеспечивать признание собственного достоинства граждан подразумевает гарантии прав граждан на критику власти, на иронию и сатиру в ее адрес, отсутствие политики самовосхваления государства и его правящей верхушки, отсутствие у членов правящего класса прав на унижение граждан, не входящих в правящий класс, отсутствие у членов правящего класса прав требовать от граждан заискивания и подобострастия. Государство не имеет права навязывать гражданам в обязательном порядке те или иные философские и религиозные учения, и, тем более, ставить исполнение прав граждан в зависимость от их лояльности к этим учениям.

И любое нарушение этих прав и этих запретов дает, на мой взгляд, гражданам право на восстание, даже если подавляющее большинство населения согласно лизать жопу начальству.

Наконец, я считаю чрезвычайно желательным исполнение государством еще трех обязательств:

1. Обеспечивать условия, при которых к власти приходят наиболее достойные с точки зрения национальной культуры данного народа;
2. Обеспечивать развитие всех форм низового самоуправления граждан, способствовать тому, чтобы граждане имели возможность принимать участие в решении вопросов, касающихся их самих;
3. Признавать самостоятельную ценность наук, искусств и философии, обеспечивать их финансирование на достойном уровне и их признание в обществе.

Но это уже условия почти что райской жизни.

А я вполне могу себе представить общество, в котором ни одно из этих условий не выполнено, но наличествует высокий уровень и качество жизни для большинства, безопасность граждан и общества в целом гарантирована, и чувство собственного достоинства граждан защищено всей мощью государства.

И должен сказать, что в таком обществе человеку должно житься хорошо. Даже если мне самому в нем и будет немного неуютно.

И, обратите внимание, я не сказал ни слова о демократии.