Особое значение руководство избирательного штаба Б.Обамы придавало формированию благожелательной, доверительной атмосферы в команде кандидата. Так же как и в России в США перед волонтерами (агитаторами) стояла непростая задача — привлечь к участию в компании людей аполитичных, ранее не голосовавших. В компании участвоваломножество инициативных групп. По словам Д.Плаффа самым сложным было воодушевить, вдохновить людей, заставить поверить в успех, замотивировать. К сожалению, создание позитивного, командного настроя в партийной структуре и штабе большая редкость. Умение делегировать полномочия, выслушать и учесть предложения с мест, поощрить за инициативу и поблагодарить участников процесса — редкие, но такие важные качества руководителя организационной структуры.

Плафф и Роберт Байер утверждали, что доверили избирательную кампанию рядовым членам команды. Они говорили сторонникам: «Вы можете изменить страну, вы можете укрепить страну, вы можете сделать Америку еще лучше!». Чтобы убедить людей они подчеркивали фактор времени. «У нас есть шанс сделать выбор, но нет возможности отдать управление страной еще на 4 года дилетанту».

Схема работы с избирателями американцами была следующей:доведение информации, регистрация, привлечение к участию и мобилизация. Информация поступала к избирателю как традиционными путями (агитация «от двери к двери», почтовые сообщения, встречи, СМИ), так и с помощью электронных рассылок по базам данных и социальным сетям. Активно использовались смс-сообщения. Использование Интернет технологий в России пока остается на очень низком уровне. Но это, безусловно, самый эффективные, дешевые и перспективные технологии. Будущие российские выборы выиграет та партия, которая будет более современной, открытой, оперативной и активной в информационном пространстве.

Ключевым аргументом в пользу Обамы было решение не использовать на проведение выборов финансовые средства крупных финансовых и промышленных предприятий и объединений. Привлекая деньги простых американцев, кандидат тем самым показывал, что является независимым от любого влияния. Он будет работать и защищать интересы граждан Америки. Если человек вкладывает в дело (в данном случае) в избирательную кампанию финансовые средства, пусть и совсем небольшие, 10 — 30 долларов, то он должен понимать, как они были потрачены и какой результат получен. Необходима максимальная прозрачность, четкость и внимание к финансовому донору. В нашей стране нет устоявшейся, распространенной практики сбора финансовых средств на ведение избирательной кампании. Даже партийные членские взносы вызывают бурю дискуссий, особенно в период экономического кризиса. Однако, приходится признать, что финансовый взнос является наиболее простой формой участия в избирательном процессе. Более того, он в определенной степени гарантирует, что человек придет на избирательный участок и приведет с собой своих близких, т.е. уровень его включенности в процесс достаточно серьезный.

Мотивацией к участию в кампании служит возможность решить определенную проблему. Если избирателей волнуют высокие налоги или система медицинского страхования, то кандидат, включивший в свою программу предложения по решению данного вопроса, может получить поддержку. Однако информация об этом должна поступить к заинтересованному избирателю и быть понятной. Штаб Б.Обамы провел огромную работу по Программе кандидата. Причем установка была следующая: «Посыл к избирателям не должен меняться. Он должен быть передан максимально большому числу людей. Он должен быть передан устами обычных, но уважаемых людей». Штаб получал от своих инициативных групп оперативную информацию о том, что думают о программе избиратели, какие у них есть ожидания и предложения. Избиратели чувствовали внимание и получали призыв помочь. Как может быть оказана помощь? Один из способов –побудить людей к самоорганизации в инициативные группы, побудить к творчеству, например к записи небольших видео или аудио роликов и их рассылке. Призыв к общению — «Расскажи друзьям!», «Поделись новостью!». Этот опыт популяризации Программы было бы неплохо позаимствовать у американских коллег.

И еще один тезис не хочется оставлять без внимания – это устремленность действий и месседжей избирательной кампании в будущее. Пример, разъяснение избирателям «Как мы победим в Техасе» или «что мы сделаем в первую очередь после победы». Работа, направленная в будущее – это работа с молодежью. Есть мнение, что молодежь не голосует и не интересуется политикой. Это оправдание для пассивности и серости стратегии. Молодежь талантлива, энергична. Ее надо вдохновить и предоставить ей возможность действовать. Если у кандидата или политической силы есть будущее, значит есть возможность развиваться, реализовываться и учиться. Вот такой американский видео-урок. А домашнюю работу будем делать сами.

Оригинал

Powered by ScribeFire.

10 июня 2009 года в Институте динамического консерватизма состоялась экспертная встреча ученых и практиков-инноваторов на тему «Реальные инновации и их имитации в России» (см. меморандум по итогам встречи).
Одним из самых интересных докладов на семинаре стало выступление Андрея Фурсова, директора Института русских исследований Московского гуманитарного университета. Известный историк-кризисолог убежден: гуманитарные технологии – ключ к инновационному развитию и к выходу страны из кризиса.

I

Уважаемые коллеги, хочу сказать несколько слов о гуманитарных технологиях, о том, что они собой представляют, об их роли. В качестве эпиграфа – реальная история.

В 30-е годы XVII столетия во время Тридцатилетней войны Франция столкнулась с серьёзной проблемой – ситуационной необходимостью компенсировать недостаток военных сил и финансов. Сферой компенсации стала дипломатия. Но для побед в этой сфере нужно было некое новое сверхоружие. Его было поручено создать Декарту, который в то время работал над новым методом исследований, а следовательно рассуждений, аргументации и т.д. Ришелье «вышел» на Декарта через кружок интеллектуала-иезуита Мерсена и поставил некую задачу. Удовлетворяя свои страсть к творчеству и любопытство за государственный счёт, Декарт писал свои «Рассуждения о методе». Помимо собственно философской сферы, разработанный Декартом метод приспособили к сфере дипломатии, к ведению переговоров (сравните советский спутник как побочный продукт создания «оружия массированного возмездия» – межконтинентальных баллистических ракет). В результате, приспособив метод аргументации Декарта в своей сфере, французские дипломаты в течение 15–20 лет разделывались с дипломатами других стран так, как конкистадоры под руководством Кортеса и Писарро – с армиями ацтеков и инков. Иными словами, Декарт создал мощное информационное оружие, гуманитарную технологию убойной силы.

Мы привыкли употреблять термин «технология» применительно к технической, в лучшем случае – естественнонаучной сфере. На самом деле технология может быть социальной и гуманитарной, в смысле – относящейся к социальным, гуманитарным наукам. Наука об обществе (обществоведение в широком смысле) выполняет – так сложилось исторически – не только и даже не столько научную функцию (поиск истины), сколько функцию интеллектуального обеспечения господства господствующих групп, классов, их «культурной гегемонии» (А. Грамши), обеспечения общего рационального идейно-ценностного языка обслуживающих эти классы профессиональных групп. Недаром Мишель Фуко писал о «власти-знании» («le pouvoir-savoir») как некой единой целостности – властвующем знании, обеспечивающем и рационализирующем власть неких групп, а отец-основатель мир-системного анализа Иммануил Валлерстайн прямо отметил ненаучные (а ещё точнее – вненаучные) функции науки об обществе и вообще научной культуры как феномена: научная культура стала кодом братства мировых накопителей капитала. Она служила прежде всего для оправдания как их собственной деятельности, так и дифференцированного вознаграждения, – именно это неравенство было источником их благ. Научная культура поощряла технические нововведения. Она узаконивала грубое уничтожение барьеров на пути экспансии эффективности производства. Она породила форму прогресса, которая якобы принесла пользу всем, – если не сразу, то по крайней мере со временем.

Однако научная культура представляла собой нечто большее, чем простая рационализация. Она была формой социализации различных элементов, выступавших в качестве кадров для всех необходимых капитализму институциональных структур. Как общий и единый язык кадров, но не трудящихся, она стала также средством классового сплочения высшей страты, ограничивая перспективы или степень бунтовщической деятельности со стороны той части кадров, которая могла бы поддаться этому соблазну. Более того, это был гибкий механизм воспроизводства указанных кадров. Научная культура поставила себя на службу концепции, известной сегодня как «меритократия», а раньше – как «la carriere ouverte aux talents». Эта культура создала структуру, внутри которой индивидуальная мобильность была возможна, но так, чтобы не стать угрозой для иерархического распределения рабочей силы. Напротив, меритократия усилила иерархию. Наконец, меритократия как процесс (operation) и научная культура как идеология создали завесу, мешающую постижению реального функционирования исторического капитализма. Сверхакцент на рациональности научной деятельности был маской иррациональности бесконечного накопления.

Итак, современная (Modern) наука об обществе, будь то политическая экономия (экономика как дисциплина), социология, политическая наука и т.д. или их совокупность возникли как средство понимания некой реальности в определённых интересах определённых групп и, соответственно, навязывания этого понимания (в модифицированной форме) другим группам. Т.е. возникли как гуманитарная («информационная») технология, с помощью которой господствующие группы XIX–XX вв. могли бы разделываться со всеми остальными так, как Кортес и Писарро – с индейцами.

Неудивительно, что социальные науки (они же – гуманитарные технологии власти) возникали прежде всего из практических нужд. Политэкономия – из необходимости анализа рынка; социология – из необходимости создания новых институтов, адекватных индустриальному производству и способных превратить «опасные классы» в «трудящиеся классы»; политическая наука – из необходимости объяснить и/или поставить под контроль некие негативные процессы, начиная от социального распада Юга эпохи Реконструкции в США до фашизма и национал-социализма в Западной Европе.

Я уже не говорю об ориентализме, который Э.　Саид охарактеризовал как средство интеллектуального контроля над Востоком посредством его ориентализации, т.е. представления восточной динамики как ориентальной статики, застоя, пассивности путём применения к Востоку западных мерок, ценностей и понятий. А ведь западная социальная наука отражает не только определённые классовые интересы, но и вполне определённую социальную реальность.

II

Западная наука об обществе с её методами, понятийным аппаратом и «сеткой» дисциплин отражает такой тип общества, в котором чётко обособлены – и это зафиксировано институционально – экономическая (рынок), социальная (гражданское общество) и политическая (политика, государство) сферы, в котором власть отделена от собственности, религия – от политики и т.д. Возникает вопрос: как с помощью такой науки – слепка с буржуазного общества, – с её дисциплинами, методами и понятиями изучать небуржуазные, некапиталистические (докапиталистические, антикапиталистические – исторический коммунизм СССР) социумы? Социумы, где власть не отделилась от собственности, точнее, где есть некая целостность, которая, в отличие от Европы на буржуазной стадии её развития и особенно при превращении европейской цивилизации в Запад как ядро мировой системы, так и не разделилась на власть и собственность. Социумы, в которых «рынок» интегрирован в традиционные структуры производства и обмена, а потому его развитие не требует выделения из них и превращения – в единстве борьбы и противоположностей с монополией – в капитализм. Социумы, где «религия» и «политика» – единое целое – список примеров можно продолжить. Ясно, что применение понятий и даже дисциплин, которые суть рациональные рефлексии по поводу буржуазного общества к обществам небуржуазным искажает реальность последних, превращает её в негативный слепок западного общества. В научном плане это ведёт к ложным схемам, а с точки зрения практики может привести и как правило приводит к катастрофическим последствиям.

Например, есть стандартное определение ислама как «недифференцированного единства религии и политики». Но если это единство недифференцированное, то откуда мы знаем, что там – религия и политика? Мы это «знаем», потому что как европейские люди наблюдаем некую субстанцию, которая в своей системе выполняет функции, в западном обществе выполняемые религией и политикой. И мы, ничтоже сумняшеся, называем эту субстанцию «недифференцированным единством религии и политики», совершая логическую, методологическую и содержательную ошибки одновременно. Чем же мы лучше испанцев и португальцев XVI в., называвших вождей африканских племён герцогами, графами и баронами? А ведь XVI в. – это в плане обществоведения донаучная эпоха.

Аналогичным образом обстоит дело с наложением дисциплинарной и понятийной (класс, бюрократия, идеология) сеток западной науки на советское общество. В результате мы получаем бесперспективных и неспособных к реальному развитию «мутантов»: «политэкономия социализма», «социология советского общества», «политология советской элиты» и т.п. Всё это конечно же вело к разрухе в головах, к понятийной катастрофе, к неспособности понять собственное общество.

В середине 1980-х годов западные политологи писали о нескольких (шести – восьми) чертах, характеризующих «современное демократическое общество» и отмечали, что СССР не хватает двух – трёх. Горбачёв по совету своей интеллектуальной обслуги, всех этих «советников вождей», певших с чужого (забугорного) голоса (кто от глупости и недоразвитости, кто из алчности и русофобии) как раз и попытался добавить эти две – три «характеристики» – «права человека», «демократия», «рыночные реформы». Результат налицо: определённые гуманитарные технологии были внедрены, превратились в политические, информационные и финансово-экономические и сделали своё дело – хаотизировали и развалили СССР в интересах «неогорыныча», т.е. части номенклатуры, криминалитета и западного капитала.

Несколько лет назад Стивен Манн, высокопоставленный американский дипломат, специалист по конфликтам в Евразии, откровенно признал, что главными средствами реализации Америкой программы организованного хаоса в Восточной Европе были «рыночные реформы» и «политическая демократия». Идеи, концепции которых были предварительно внедрены в сознание верхушки – это и есть использование гуманитарной технологии для ослабления/уничтожения противника в борьбе за власть, информацию и ресурсы. Не случайно Маркс, вступая в борьбу с системой, разрабатывал общественную науку, альтернативную конвенциональной (подзаголовок «Капитала» – «Критика политической экономики»).

Также неслучайно, что и большевики, и национал-социалисты, вступая в борьбу на мировой арене с англосаксами, предложили свои формы рационального знания и их организации. У большевиков это были диамат/истмат, у нацистов – научные исследования института Аненербе. Я говорю не о результатах, не о политической идеологии, а о задумке: если ты хочешь бороться на мировой арене за власть, информацию и ресурсы, ты должен создавать тот тип знаний, который выражает твои интересы и объективно является твоей гуманитарной технологией для борьбы на мировой арене.

Карл Поланьи – автор одной из главных книг ХХ века «Великое изменение» верно охарактеризовал лидеров Германии 1930-х годов, отметив наличие у них зловещего интеллектуального превосходства над их противниками. Они были людьми ХХ века, в отличие от их оппонентов. То же самое можно сказать и о большевиках.

Сегодня многие смеются над диаматом и истматом, радуются их кризису и крушению, забывая при этом о глубочайшем кризисе западной науки об обществе, о кризисе, который пытаются спрятать (особенно у нас) так же, как пытались спрятать кризис доллара.

Если мы хотим понять свой социум, его место в мире, нам нужна наука, методологически и понятийно адекватная нашему социуму, а не вталкивающая его в прокрустово ложе западных схем. Аналогичным образом нужны «свои» обществоведения, а точнее – социальные системологии для каждой крупной исторической системы. Последних не так много – шесть-семь, в зависимости от угла зрения. Для каждой системы должен быть свой понятийный аппарат, свой набор дисциплин, свой язык. Так, например, социология и политическая наука могут быть лишь элементами науки о буржуазном обществе (буржуазоведение, буржуалогия), которая, в свою очередь, не может быть ничем иным, как элементом оксидентализма – науки о Западе. Показательно, что Запад создал ориентализм – науку, точнее форму власти-знания о Востоке, но не создал таковой о самом себе; наша задача создать такую науку, основой которой будет холодный и спокойный – sine iro e studio – критический анализ западного социума, его успехов, неудач, уязвимых мест и начинающейся трансформации в постзападное (и уже постхристианское, со сломанным «библейским проектом») общество.

Кто-то скажет: слишком много научных языков, где же универсализм? Отвечаю. Во-первых, кто сказал, что нынешний (просвещенческий) «универсализм» реален, не является симулякром? Полагаю: то, что уже два столетия выдаётся за универсализм, по сути является англосаксонским уникализмом, возведённым по принципу «нового платья короля» в ранг универсализма и навязываемым в качестве такового всем остальным. Универсализм не может быть монологом-диктатом, meum и verum одной цивилизации. Он может быть только диалогом; реальный – диалогический – универсализм ещё только предстоит создать.

Во-вторых, кто сказал, что всё многоцветие исторической цивилизационной реальности можно выразить на одном языке? «Мир слишком богат, чтобы быть выраженным на одном-единственном языке, – писал нобелевский лауреат Илья Пригожин. – Мы должны использовать ряд описаний, не сводимых друг к другу (подч. мной. – А.Ф.), хотя и связанных между собой тем, что технически именуется трансформациями».

Именно работами над такими трансформациями на основе предварительного создания «системного языка» – понятийного аппарата и дисциплины, сконструированных для анализа данной системы, – можно превратить гуманитарную технологию «обществоведение» в реальную науку о (том или ином) обществе.

Итак, нам нужны принципиально новые науки о России, Западе и других социальных системах и научная дисциплина-«трансформатор», «универсализующая» – насколько это возможно – эти науки. Необходимо создать реальную социальную науку и использовать её в качестве оружия в борьбе с чужими гуманитарными технологиями. В ближайшие десятилетия такое оружие нам понадобится, поскольку, на мой взгляд, именно гуманитарные технологии станут главными в психоисторических войнах XXI века за посткапиталистическое будущее.

III

Сегодня заканчивается не только эпоха Просвещения. Разгорается глобальный смутокризис – «кризис-матрёшка»: вместе с эпохой Просвещения уходят Модерн, капитализм, Библейский проект, который был средством управления большими массами в течение двух тысяч лет. Похоже, сжимается Lebensraum белой расы. Демографически Запад вырастил на своей периферии такую массу населения, которую в своё время Рим вырастил на своей – со всеми вытекающими последствиями. Я уже не говорю о «периферийном анклаве» на самом Западе. Уже сейчас исследователи предсказывают новый тур религиозных, но на этот раз не протестантско-католических, а мусульманско-христианских войн в самой Европе.

Далее. Заканчивается эпоха, которая началась неолитической революцией и символом которой являются (по крайней мере, для меня) Пирамиды и особенно Сфинкс.

С 1970-х годов мы постепенно, но с ускорением, словно по принципу festina lente вползаем в кризис, которому аналогов в истории не было. XXI век – век великого перелома, «вывихнутый» век. Шанс пройти это узкое горлышко имеет только тот, кто выкует новое знание – двуручный меч социальной науки и гуманитарной технологии и научится виртуозно владеть им, что в свою очередь требует создания принципиально нового организационного оружия – новых структур рационального знания, принципиально новых исследовательских и образовательных институтов.

Оригинал статьи

По данным авторов исследования, в общей сложности в мире насчитывается 5 465 экспертно-аналитических центров, которые существуют примерно в 170 странах, причем 1 777 из них расположены в США. Разумеется, не все они созданы и существуют в равных условиях. Некоторые организации имеют узкую специализацию, например работают только в сфере безопасности или экологии, другие же организации охватывают довольно широкий спектр тем — от политики и экономики — до социальной сферы и здравоохранения. Некоторые из них имеют штат, насчитывающий сотни экспертов и бюджет, составляющий десятки миллионов долларов, тогда как другие имеют в своем штате лишь одного человека, а бюджета как такового нет вообще. Некоторые из этих организаций уже меняют мир своими большими идеями, тогда как многие другие только стремятся к этому, пишут составители рейтинга. Но несмотря на быстро развивающуюся глобальную индустрию фабрик мысли, до сих пор не было какого-либо единого руководства по этим организациям. The Think Tank Index является первым всеобъемлющим рейтингом ведущих «мозговых центров» мира, подчеркивают его авторы.

Географическая раскладка рейтинга выглядит следующим образом: в Северной Америке базируются 1 872 исследовательских центра, в Западной Европе — 1 208, в Азии (включая пять бывших среднеазиатских республик бывшего СССР) — 653, в Латинской Америке и странах Карибского бассейна — 538, в Восточной Европе (сюда включена большая часть постсоветских государств и Россия) — 514, в Африке южнее Сахары — 424, на Ближнем Востоке и в Северной Африке — 218, в Океании — 38.

В десятку государств, обладающих наибольшим количеством исследовательских центров, вошла Россия. В целом, первая десятка выглядит следующим образом: США — 1 777, Великобритания — 283, Германия — 186, Франция — 165, Аргентина — 122, Индия — 121, Россия — 107, Япония — 105, Канада — 94, Италия — 87.

Положение дел в иных постсоветских государствах выглядит следующим образом: в Украине 45 исследовательских центров, в Эстонии — 15, в Грузии — 14, в Литве, Армении и Азербайджане — по 13, в Беларуси — 12, в Кыргызстане и Латвии — по 9, в Казахстане и Узбекистане — по 8, в Таджикистане — 6, в Молдове — 5.

В целом, на звание лучшего исследовательского центра мира претендовали 407 организаций. На первое место составители рейтинга поставили Институт Брукингса (Brookings Institution) — американский исследовательский институт, основанный в 1916 году американским бизнесменом Робертом Брукинсом (Robert S. Brookings) под названием «Институт правительственных исследований» (Institute for Government Research). В 1927 года эта организация была объединена с двумя другими организациями — Institute of Economics и Robert Brookings Graduate School (также финансировавшимися Брукингсом), получив современное название. Институт Брукингса базируется в Вашингтоне, Округ Колумбия. Годовой бюджет организации — $ 60,7 млн. Крупнейшими спонсорами Института являются Pew Charitable Trusts, Фонд Макартуров (MacArthur Foundation), Корпорация Карнеги (Carnegie Corporation), а также правительства США, Японии и Великобритании. Это один из важнейших аналитических центов США, который специализируется на общественных науках, муниципальном управлении, внешней политике и мировой экономике. По данным авторов исследования, именно эта организация оказывает наибольшее воздействие на государственную политику США. В России Институт Брукингса стал известен широкой общественности в 2006 году, после того как его сотрудник Клиффорд Гэдди (Clifford G. Gaddy) обвинил Владимира Путина в плагиате при написании диссертации на ученую степень кандидата экономических наук. Это сообщение получило широкую огласку в СМИ.

В США в десятку лучших исследовательских центров вошли:

1. Институт Брукингса (Brookings Institution)
2. Совет по Внешней Политике (Council on Foreign Relations)
3. Фонд Карнеги за Международный Мир (Carnegie Endowment for International Peace)
4. Корпорация RAND (RAND Corporation)
5. Фонд «Наследие» (Heritage Foundation)
6. Международный Центр имени Вудро Вилсона (Woodrow Wilson International Center for Scholars)
7. Центр Стратегических и Международных Исследований (Center for Strategic and International Studies)
8. Институт Американского Предпринимательства (American Enterprise Institute)
9. Институт Катона (Cato Institute)
10. Институт Гувера (Hoover Institution) и правозащитная организация Human Rights Watch (разделили 10-е место)

В число десяти лучших исследовательских центров Восточной Европы вошли:

1. Московский Центр Карнеги (Россия)
2. Институт мировой экономики и международных отношений РАН (Россия)
3. Центр экономических и социальных исследований (Польша)
4. Центр политических исследований Центрально-Европейского Университета (Венгрия)
5. Фонд Хайека (Словакия)
6. Международный Центр Политических Исследований (Украина)
7. Литовский Институт Свободного Рынка (Литва)
8. Польский институт международных дел (Польша)
9. Центр либеральной стратегии (Болгария)
10. Либеральный Институт (Чешская Республика)

Кроме этого, авторы рейтинга опубликовали названия победителей ряда номинаций. Так, в первую тройку «фантомов» — то есть, формально независимых исследовательских центров, которые де-факто являются государственными структурами, обслуживающими авторитарные режимы, попали — российский Институт демократии и сотрудничества и узбекский Центр политических исследований. Лучшим в номинации «инновационные идеи» стал Институт Катона. Лучшими среди тех кто «умеет делать политику» названы RAND Corporation и Urban Institute — благодаря своим прочным и старым связям с государственными структурами и чиновниками эти организации имеют весомое конкурентное преимущество, особенно когда речь идет о государственных контрактах и исследованиях. Европейский совет по международным отношениям (The European Council on Foreign Relations) занял первое место среди «новых мозговых центров», то есть тех, которые возникли в течение последних пяти лет.

http://gtmarket.ru/news/state/2009/01/12/1888

• Метод анализа конкретных ситуаций

Разработан в Гарвардской школе бизнеса. Наиболее пригоден для решения повторяющихся стандартных ситуаций.
Включает следующие этапы:
- введение в ситуацию,
- постановка задачи (разбиение участников на группы, получение наиболее полного описания ситуации),
- групповая работа над поиском вариантов решения,
- доклад о проведенной работе представителями групп,
- общее обсуждение,
- формирование единого подхода к решению проблемы.

• Балинтова сессия

Впервые использован английскими врачами Балинтами, создавшими постоянный семинар по обсуждению проблем участников.
Этапы:
- выбирается один из участников, который достаточно полно излагает суть возникшей проблемы,
- остальные участники поочередно задают вопросы по теме, и получают ответы, этот этап заключаем в цикл, до тех пор пока не закончатся вопросы,
- все участники излагают свои варианты решения поставленной задачи,
- топикстартер делает обобщения и выводы.

• Метод “Х*3*(Х-1)”

В основном используется для кристаллизации идей и поиска вариантов решения проблемы. Обмен информацией между участниками производится в письменном виде, для придания ей большей четкости.
(Примечания. Х – количество участников.)
Этапы:
- формулирование общей проблемы,
- инкубационный период,
- каждый записывает по три варианта решения,
- полученные варианты 3*Х шт. по очереди поступают ко всем участникам, которые должны дополнить их еще тремя идеями,
- полученные 3*Х*(Х-1) идей обсуждаются и оцениваются, выбирается оптимальная.

• Мозговой штурм

Применяется при разработке альтернативных и оригинальных вариантов решения проблем. Основан на гипотезе, что среди множества идей есть по меньшей мере несколько полезных для решения проблемы. В отличии от предыдущего метода здесь упор делается не на качество идей, а на их количество. Во время МШ записывается любая информация вне зависимости от степени ее нелепости.
Этапы:
- формулировка проблемы,
- массовая генерация идей,
- оценка и выбор наилучших вариантов.
(Примечания. Является наверное самым известным и распространенным МВКР, имеет множество разновидностей и усовершенствований)

• Метод “За – Против”

Этапы:
- составляется предварительный список вариантов решения проблемы, любым из перечисленных выше методов или любым другим способом,
- выбираются несколько наиболее приемлемых вариантов,
- к каждому варианту прикрепляются по два участника концепций “За” и “Против”, которые кратко приводят свои аргументы, остальные участники оценивают приведенные аргументы, к примеру по 5 бальной шкале,
- участники концепций “За” и “Против” меняются ролями и приводят дополнительные доводы, которые также оцениваются,
- общее обсуждение и выбор наиболее выигрышного варианта.

• Метод разделения интеллектуальных функций

При использовании этого метода происходит разделение функций по генерации, развитию, обсуждению, критике и конкретной разработке идей между различными группами участников.

- “генераторы” выдвигают максимальное количество идей любым МВКР,
- “эрудиты” развивают идеи более детально,
- “эксперты” производят критический анализ, забраковку или отправку на доработку вариантов решения,
- “рабочая группа” окончательно редактируют предложения и вырабатывают план реализации.
В конце топика хочется сказать, что эта тема достаточно обширна, и все что описано выше не в коей мере не является догмой. Наиболее глубоко проработать поиск оптимального решения проблемы возможно только используя данные методы в комплексе, хотя это и не обязательно.

• Метод Делфи

Сушность метода Дельфи состоит в проведении нескольких этапов письменного анонимного анектирования экспертов компании. При этом анкеты второго и последующих этапов содержат обработанные результаты предыдущих анкет, а также комментарии и выводы экспертов. Также следует отметить, что существуют промежутки между анкетированиями, они могут быть от несколько часов до нескольких месяцев. Таким образом, в основе методе лежит принцип постепенного повышения степени достоверности результатов.