Особое значение руководство избирательного штаба Б.Обамы придавало формированию благожелательной, доверительной атмосферы в команде кандидата. [...]]]> Дэвид Плафф и Роберт Байер в ходе интерактивного Интернет-семинара о выборах 2008 года в США поделились секретами успеха избирательного штаба Барака Обамы. Трансляция велась из офиса НДИ в Вашингтоне для представителей политических партий и общественных организаций из 33 стран мира.

Особое значение руководство избирательного штаба Б.Обамы придавало формированию благожелательной, доверительной атмосферы в команде кандидата. Так же как и в России в США перед волонтерами (агитаторами) стояла непростая задача — привлечь к участию в компании людей аполитичных, ранее не голосовавших. В компании участвоваломножество инициативных групп. По словам Д.Плаффа самым сложным было воодушевить, вдохновить людей, заставить поверить в успех, замотивировать. К сожалению, создание позитивного, командного настроя в партийной структуре и штабе большая редкость. Умение делегировать полномочия, выслушать и учесть предложения с мест, поощрить за инициативу и поблагодарить участников процесса — редкие, но такие важные качества руководителя организационной структуры.

Плафф и Роберт Байер утверждали, что доверили избирательную кампанию рядовым членам команды. Они говорили сторонникам: «Вы можете изменить страну, вы можете укрепить страну, вы можете сделать Америку еще лучше!». Чтобы убедить людей они подчеркивали фактор времени. «У нас есть шанс сделать выбор, но нет возможности отдать управление страной еще на 4 года дилетанту».

Схема работы с избирателями американцами была следующей:доведение информации, регистрация, привлечение к участию и мобилизация. Информация поступала к избирателю как традиционными путями (агитация «от двери к двери», почтовые сообщения, встречи, СМИ), так и с помощью электронных рассылок по базам данных и социальным сетям. Активно использовались смс-сообщения. Использование Интернет технологий в России пока остается на очень низком уровне. Но это, безусловно, самый эффективные, дешевые и перспективные технологии. Будущие российские выборы выиграет та партия, которая будет более современной, открытой, оперативной и активной в информационном пространстве.

Ключевым аргументом в пользу Обамы было решение не использовать на проведение выборов финансовые средства крупных финансовых и промышленных предприятий и объединений. Привлекая деньги простых американцев, кандидат тем самым показывал, что является независимым от любого влияния. Он будет работать и защищать интересы граждан Америки. Если человек вкладывает в дело (в данном случае) в избирательную кампанию финансовые средства, пусть и совсем небольшие, 10 — 30 долларов, то он должен понимать, как они были потрачены и какой результат получен. Необходима максимальная прозрачность, четкость и внимание к финансовому донору. В нашей стране нет устоявшейся, распространенной практики сбора финансовых средств на ведение избирательной кампании. Даже партийные членские взносы вызывают бурю дискуссий, особенно в период экономического кризиса. Однако, приходится признать, что финансовый взнос является наиболее простой формой участия в избирательном процессе. Более того, он в определенной степени гарантирует, что человек придет на избирательный участок и приведет с собой своих близких, т.е. уровень его включенности в процесс достаточно серьезный.

Мотивацией к участию в кампании служит возможность решить определенную проблему. Если избирателей волнуют высокие налоги или система медицинского страхования, то кандидат, включивший в свою программу предложения по решению данного вопроса, может получить поддержку. Однако информация об этом должна поступить к заинтересованному избирателю и быть понятной. Штаб Б.Обамы провел огромную работу по Программе кандидата. Причем установка была следующая: «Посыл к избирателям не должен меняться. Он должен быть передан максимально большому числу людей. Он должен быть передан устами обычных, но уважаемых людей». Штаб получал от своих инициативных групп оперативную информацию о том, что думают о программе избиратели, какие у них есть ожидания и предложения. Избиратели чувствовали внимание и получали призыв помочь. Как может быть оказана помощь? Один из способов –побудить людей к самоорганизации в инициативные группы, побудить к творчеству, например к записи небольших видео или аудио роликов и их рассылке. Призыв к общению — «Расскажи друзьям!», «Поделись новостью!». Этот опыт популяризации Программы было бы неплохо позаимствовать у американских коллег.

И еще один тезис не хочется оставлять без внимания – это устремленность действий и месседжей избирательной кампании в будущее. Пример, разъяснение избирателям «Как мы победим в Техасе» или «что мы сделаем в первую очередь после победы». Работа, направленная в будущее – это работа с молодежью. Есть мнение, что молодежь не голосует и не интересуется политикой. Это оправдание для пассивности и серости стратегии. Молодежь талантлива, энергична. Ее надо вдохновить и предоставить ей возможность действовать. Если у кандидата или политической силы есть будущее, значит есть возможность развиваться, реализовываться и учиться. Вот такой американский видео-урок. А домашнюю работу будем делать сами.

Оригинал

Powered by ScribeFire.

10 июня 2009 года в Институте динамического консерватизма состоялась экспертная встреча ученых и практиков-инноваторов на тему «Реальные инновации и их имитации в России» (см. меморандум по итогам встречи).
Одним из самых интересных докладов на семинаре стало выступление Андрея Фурсова, директора Института русских исследований Московского гуманитарного университета. Известный историк-кризисолог убежден: гуманитарные [...]]]> Гуманитарные технологии

10 июня 2009 года в Институте динамического консерватизма состоялась экспертная встреча ученых и практиков-инноваторов на тему «Реальные инновации и их имитации в России» (см. меморандум по итогам встречи).
Одним из самых интересных докладов на семинаре стало выступление Андрея Фурсова, директора Института русских исследований Московского гуманитарного университета. Известный историк-кризисолог убежден: гуманитарные технологии – ключ к инновационному развитию и к выходу страны из кризиса.

I

Уважаемые коллеги, хочу сказать несколько слов о гуманитарных технологиях, о том, что они собой представляют, об их роли. В качестве эпиграфа – реальная история.

В 30-е годы XVII столетия во время Тридцатилетней войны Франция столкнулась с серьёзной проблемой – ситуационной необходимостью компенсировать недостаток военных сил и финансов. Сферой компенсации стала дипломатия. Но для побед в этой сфере нужно было некое новое сверхоружие. Его было поручено создать Декарту, который в то время работал над новым методом исследований, а следовательно рассуждений, аргументации и т.д. Ришелье «вышел» на Декарта через кружок интеллектуала-иезуита Мерсена и поставил некую задачу. Удовлетворяя свои страсть к творчеству и любопытство за государственный счёт, Декарт писал свои «Рассуждения о методе». Помимо собственно философской сферы, разработанный Декартом метод приспособили к сфере дипломатии, к ведению переговоров (сравните советский спутник как побочный продукт создания «оружия массированного возмездия» – межконтинентальных баллистических ракет). В результате, приспособив метод аргументации Декарта в своей сфере, французские дипломаты в течение 15–20 лет разделывались с дипломатами других стран так, как конкистадоры под руководством Кортеса и Писарро – с армиями ацтеков и инков. Иными словами, Декарт создал мощное информационное оружие, гуманитарную технологию убойной силы.

Мы привыкли употреблять термин «технология» применительно к технической, в лучшем случае – естественнонаучной сфере. На самом деле технология может быть социальной и гуманитарной, в смысле – относящейся к социальным, гуманитарным наукам. Наука об обществе (обществоведение в широком смысле) выполняет – так сложилось исторически – не только и даже не столько научную функцию (поиск истины), сколько функцию интеллектуального обеспечения господства господствующих групп, классов, их «культурной гегемонии» (А. Грамши), обеспечения общего рационального идейно-ценностного языка обслуживающих эти классы профессиональных групп. Недаром Мишель Фуко писал о «власти-знании» («le pouvoir-savoir») как некой единой целостности – властвующем знании, обеспечивающем и рационализирующем власть неких групп, а отец-основатель мир-системного анализа Иммануил Валлерстайн прямо отметил ненаучные (а ещё точнее – вненаучные) функции науки об обществе и вообще научной культуры как феномена: научная культура стала кодом братства мировых накопителей капитала. Она служила прежде всего для оправдания как их собственной деятельности, так и дифференцированного вознаграждения, – именно это неравенство было источником их благ. Научная культура поощряла технические нововведения. Она узаконивала грубое уничтожение барьеров на пути экспансии эффективности производства. Она породила форму прогресса, которая якобы принесла пользу всем, – если не сразу, то по крайней мере со временем.

Однако научная культура представляла собой нечто большее, чем простая рационализация. Она была формой социализации различных элементов, выступавших в качестве кадров для всех необходимых капитализму институциональных структур. Как общий и единый язык кадров, но не трудящихся, она стала также средством классового сплочения высшей страты, ограничивая перспективы или степень бунтовщической деятельности со стороны той части кадров, которая могла бы поддаться этому соблазну. Более того, это был гибкий механизм воспроизводства указанных кадров. Научная культура поставила себя на службу концепции, известной сегодня как «меритократия», а раньше – как «la carriere ouverte aux talents». Эта культура создала структуру, внутри которой индивидуальная мобильность была возможна, но так, чтобы не стать угрозой для иерархического распределения рабочей силы. Напротив, меритократия усилила иерархию. Наконец, меритократия как процесс (operation) и научная культура как идеология создали завесу, мешающую постижению реального функционирования исторического капитализма. Сверхакцент на рациональности научной деятельности был маской иррациональности бесконечного накопления.

Итак, современная (Modern) наука об обществе, будь то политическая экономия (экономика как дисциплина), социология, политическая наука и т.д. или их совокупность возникли как средство понимания некой реальности в определённых интересах определённых групп и, соответственно, навязывания этого понимания (в модифицированной форме) другим группам. Т.е. возникли как гуманитарная («информационная») технология, с помощью которой господствующие группы XIX–XX вв. могли бы разделываться со всеми остальными так, как Кортес и Писарро – с индейцами.

Неудивительно, что социальные науки (они же – гуманитарные технологии власти) возникали прежде всего из практических нужд. Политэкономия – из необходимости анализа рынка; социология – из необходимости создания новых институтов, адекватных индустриальному производству и способных превратить «опасные классы» в «трудящиеся классы»; политическая наука – из необходимости объяснить и/или поставить под контроль некие негативные процессы, начиная от социального распада Юга эпохи Реконструкции в США до фашизма и национал-социализма в Западной Европе.

Я уже не говорю об ориентализме, который Э.　Саид охарактеризовал как средство интеллектуального контроля над Востоком посредством его ориентализации, т.е. представления восточной динамики как ориентальной статики, застоя, пассивности путём применения к Востоку западных мерок, ценностей и понятий. А ведь западная социальная наука отражает не только определённые классовые интересы, но и вполне определённую социальную реальность.

II

Западная наука об обществе с её методами, понятийным аппаратом и «сеткой» дисциплин отражает такой тип общества, в котором чётко обособлены – и это зафиксировано институционально – экономическая (рынок), социальная (гражданское общество) и политическая (политика, государство) сферы, в котором власть отделена от собственности, религия – от политики и т.д. Возникает вопрос: как с помощью такой науки – слепка с буржуазного общества, – с её дисциплинами, методами и понятиями изучать небуржуазные, некапиталистические (докапиталистические, антикапиталистические – исторический коммунизм СССР) социумы? Социумы, где власть не отделилась от собственности, точнее, где есть некая целостность, которая, в отличие от Европы на буржуазной стадии её развития и особенно при превращении европейской цивилизации в Запад как ядро мировой системы, так и не разделилась на власть и собственность. Социумы, в которых «рынок» интегрирован в традиционные структуры производства и обмена, а потому его развитие не требует выделения из них и превращения – в единстве борьбы и противоположностей с монополией – в капитализм. Социумы, где «религия» и «политика» – единое целое – список примеров можно продолжить. Ясно, что применение понятий и даже дисциплин, которые суть рациональные рефлексии по поводу буржуазного общества к обществам небуржуазным искажает реальность последних, превращает её в негативный слепок западного общества. В научном плане это ведёт к ложным схемам, а с точки зрения практики может привести и как правило приводит к катастрофическим последствиям.

Например, есть стандартное определение ислама как «недифференцированного единства религии и политики». Но если это единство недифференцированное, то откуда мы знаем, что там – религия и политика? Мы это «знаем», потому что как европейские люди наблюдаем некую субстанцию, которая в своей системе выполняет функции, в западном обществе выполняемые религией и политикой. И мы, ничтоже сумняшеся, называем эту субстанцию «недифференцированным единством религии и политики», совершая логическую, методологическую и содержательную ошибки одновременно. Чем же мы лучше испанцев и португальцев XVI в., называвших вождей африканских племён герцогами, графами и баронами? А ведь XVI в. – это в плане обществоведения донаучная эпоха.

Аналогичным образом обстоит дело с наложением дисциплинарной и понятийной (класс, бюрократия, идеология) сеток западной науки на советское общество. В результате мы получаем бесперспективных и неспособных к реальному развитию «мутантов»: «политэкономия социализма», «социология советского общества», «политология советской элиты» и т.п. Всё это конечно же вело к разрухе в головах, к понятийной катастрофе, к неспособности понять собственное общество.

В середине 1980-х годов западные политологи писали о нескольких (шести – восьми) чертах, характеризующих «современное демократическое общество» и отмечали, что СССР не хватает двух – трёх. Горбачёв по совету своей интеллектуальной обслуги, всех этих «советников вождей», певших с чужого (забугорного) голоса (кто от глупости и недоразвитости, кто из алчности и русофобии) как раз и попытался добавить эти две – три «характеристики» – «права человека», «демократия», «рыночные реформы». Результат налицо: определённые гуманитарные технологии были внедрены, превратились в политические, информационные и финансово-экономические и сделали своё дело – хаотизировали и развалили СССР в интересах «неогорыныча», т.е. части номенклатуры, криминалитета и западного капитала.

Несколько лет назад Стивен Манн, высокопоставленный американский дипломат, специалист по конфликтам в Евразии, откровенно признал, что главными средствами реализации Америкой программы организованного хаоса в Восточной Европе были «рыночные реформы» и «политическая демократия». Идеи, концепции которых были предварительно внедрены в сознание верхушки – это и есть использование гуманитарной технологии для ослабления/уничтожения противника в борьбе за власть, информацию и ресурсы. Не случайно Маркс, вступая в борьбу с системой, разрабатывал общественную науку, альтернативную конвенциональной (подзаголовок «Капитала» – «Критика политической экономики»).

Также неслучайно, что и большевики, и национал-социалисты, вступая в борьбу на мировой арене с англосаксами, предложили свои формы рационального знания и их организации. У большевиков это были диамат/истмат, у нацистов – научные исследования института Аненербе. Я говорю не о результатах, не о политической идеологии, а о задумке: если ты хочешь бороться на мировой арене за власть, информацию и ресурсы, ты должен создавать тот тип знаний, который выражает твои интересы и объективно является твоей гуманитарной технологией для борьбы на мировой арене.

Карл Поланьи – автор одной из главных книг ХХ века «Великое изменение» верно охарактеризовал лидеров Германии 1930-х годов, отметив наличие у них зловещего интеллектуального превосходства над их противниками. Они были людьми ХХ века, в отличие от их оппонентов. То же самое можно сказать и о большевиках.

Сегодня многие смеются над диаматом и истматом, радуются их кризису и крушению, забывая при этом о глубочайшем кризисе западной науки об обществе, о кризисе, который пытаются спрятать (особенно у нас) так же, как пытались спрятать кризис доллара.

Если мы хотим понять свой социум, его место в мире, нам нужна наука, методологически и понятийно адекватная нашему социуму, а не вталкивающая его в прокрустово ложе западных схем. Аналогичным образом нужны «свои» обществоведения, а точнее – социальные системологии для каждой крупной исторической системы. Последних не так много – шесть-семь, в зависимости от угла зрения. Для каждой системы должен быть свой понятийный аппарат, свой набор дисциплин, свой язык. Так, например, социология и политическая наука могут быть лишь элементами науки о буржуазном обществе (буржуазоведение, буржуалогия), которая, в свою очередь, не может быть ничем иным, как элементом оксидентализма – науки о Западе. Показательно, что Запад создал ориентализм – науку, точнее форму власти-знания о Востоке, но не создал таковой о самом себе; наша задача создать такую науку, основой которой будет холодный и спокойный – sine iro e studio – критический анализ западного социума, его успехов, неудач, уязвимых мест и начинающейся трансформации в постзападное (и уже постхристианское, со сломанным «библейским проектом») общество.

Кто-то скажет: слишком много научных языков, где же универсализм? Отвечаю. Во-первых, кто сказал, что нынешний (просвещенческий) «универсализм» реален, не является симулякром? Полагаю: то, что уже два столетия выдаётся за универсализм, по сути является англосаксонским уникализмом, возведённым по принципу «нового платья короля» в ранг универсализма и навязываемым в качестве такового всем остальным. Универсализм не может быть монологом-диктатом, meum и verum одной цивилизации. Он может быть только диалогом; реальный – диалогический – универсализм ещё только предстоит создать.

Во-вторых, кто сказал, что всё многоцветие исторической цивилизационной реальности можно выразить на одном языке? «Мир слишком богат, чтобы быть выраженным на одном-единственном языке, – писал нобелевский лауреат Илья Пригожин. – Мы должны использовать ряд описаний, не сводимых друг к другу (подч. мной. – А.Ф.), хотя и связанных между собой тем, что технически именуется трансформациями».

Именно работами над такими трансформациями на основе предварительного создания «системного языка» – понятийного аппарата и дисциплины, сконструированных для анализа данной системы, – можно превратить гуманитарную технологию «обществоведение» в реальную науку о (том или ином) обществе.

Итак, нам нужны принципиально новые науки о России, Западе и других социальных системах и научная дисциплина-«трансформатор», «универсализующая» – насколько это возможно – эти науки. Необходимо создать реальную социальную науку и использовать её в качестве оружия в борьбе с чужими гуманитарными технологиями. В ближайшие десятилетия такое оружие нам понадобится, поскольку, на мой взгляд, именно гуманитарные технологии станут главными в психоисторических войнах XXI века за посткапиталистическое будущее.

III

Сегодня заканчивается не только эпоха Просвещения. Разгорается глобальный смутокризис – «кризис-матрёшка»: вместе с эпохой Просвещения уходят Модерн, капитализм, Библейский проект, который был средством управления большими массами в течение двух тысяч лет. Похоже, сжимается Lebensraum белой расы. Демографически Запад вырастил на своей периферии такую массу населения, которую в своё время Рим вырастил на своей – со всеми вытекающими последствиями. Я уже не говорю о «периферийном анклаве» на самом Западе. Уже сейчас исследователи предсказывают новый тур религиозных, но на этот раз не протестантско-католических, а мусульманско-христианских войн в самой Европе.

Далее. Заканчивается эпоха, которая началась неолитической революцией и символом которой являются (по крайней мере, для меня) Пирамиды и особенно Сфинкс.

С 1970-х годов мы постепенно, но с ускорением, словно по принципу festina lente вползаем в кризис, которому аналогов в истории не было. XXI век – век великого перелома, «вывихнутый» век. Шанс пройти это узкое горлышко имеет только тот, кто выкует новое знание – двуручный меч социальной науки и гуманитарной технологии и научится виртуозно владеть им, что в свою очередь требует создания принципиально нового организационного оружия – новых структур рационального знания, принципиально новых исследовательских и образовательных институтов.

Оригинал статьи